Выпуск № 9 (382) | 1970 - страница 44

Бакста высоко ценили во Франции, и одно время он был там «законодателем мод».

Статье Бакста, написанной по заказу газеты и публикуемой нами на русском языке впервые, было предпослано несколько строк от редакции. В них сообщалось, что после четырех лет бездействия, вызванных войной, Бакст вернулся к художественной деятельности и только что закончил декорации и костюмы к балету Чайковского «Спящая красавица» для лондонского сезона «Русского балета» (шесть декораций и триста костюмов). «По значительности сценического оформления — это самая величественная и пышная постановка, какую когда-либо "Русский балет" пытался осуществить», — говорится в заключительных строках от редакции газеты.

Статья публикуется нами (с незначительными сокращениями) по газете «Comedia», переданной Дому-музею П. И. Чайковского в Клину внучкой П. М. Третьякова и падчерицей Л. Бакста — М. Н. Гриценко.

*

Это было давно. Прошло уже более двадцати пяти лет с того события, о котором я расскажу. Не будем уточнять! Я был еще безусым, но я уже обожал театр.

Генеральная репетиция долгожданного балета Чайковского «Спящая красавица» пришлась на темный и холодный ноябрьский день ². Но когда ты очень молод, что значит погода? Тем более, если имеешь в кармане билет, полученный по протекции почтенного и старого друга, главного режиссера императорской оперы!

По этикету полагалось прежде чем пройти в зал, уже переполненный, зайти в кабинет режиссера, где он — настоящий паша с белой бородой Мафусаила и с персидской ермолкой на голове — курил и пил свой обычный стакан чая, окруженный звездами пения и танца; все любили поболтать в этой большой комнате.

Посещение это сохранилось в моей памяти на всю жизнь. Едва сняв калоши и стряхнув снег с мехового воротника, я остановился в смущении...

Смею ли я войти? В глубине просторной комнаты, украшенной персидскими коврами, сквозь сонм балерин в нарядных пачках, я увидел силуэты двух людей и по тому, как почтительно обращались к ним артисты, понял, что это «персоны». Один из них — большой, согбенный, с орлиным носом, ласковой и лукавой улыбкой и со звездой Владимира на левой груди голубого мундира директора императорских театров.

«Значит, в театре кто-то из царской семьи», — подумал я <...> Второй господин был ниже ростом, волосы и борода белы, лицо очень розовое, приветливое и застенчивое. Он явно нервничал и заметно делал усилия, чтобы владеть собой.

Кто это? — Я старался встретиться взглядом с моим старым другом, который, наконец, заметил меня (я ведь весьма невысокого роста), затертого среди моря пенящихся пачек.

— Левушка, иди-ка, я представлю тебя нашей славе, нашей гордости — Петру Ильичу Чайковскому!

Красный от волнения, в мундире школы живописи, очень маленький, но в белых перчатках, казавшихся мне такими шикарными, рыжий, коротко остриженный, — я выглядел, вероятно, смешным. Храбро вырвавшись из своего приятного окружения, не сморгнув, я первый протянул руку знаменитому музыканту.

— Вот, — продолжал старый режиссер, улыбаясь, — этот малыш обожает театр и рисует уже эскизы. На днях, рассказывая за чашкой чая у друзей о вашей «Красавице», он импровизировал декорации по своему вкусу... Где же они?.. — И он тщетно рылся в ящике своего стола.

— Я нахожу музыку «Спящей красавицы» хорошей! — вскричал я прерывающимся от волнения голосом среди общего изумления, скоро сменившегося диким хохотом.

— А! Вы уже знакомы с моим балетом? — удивился Чайковский, продолжая смеяться, и его вопросительный взгляд остановился на патриархальной бороде режиссера...

Незабываемый день! В течение трех часов я жил в волшебном сне, опьяненный феями и принцессами, роскошными, отливающими золотом дворцами, очарованием сказки... Все мое существо как бы вторило этим ритмам, этому лучезарному и свежему потоку прекрасных, уже полюбившихся мелодий.

Но какое возвращение домой! Какой жестокий контраст очарованию! На улице темнота, еще более густая после такого ослепительного света; отвратительный мокрый снег, с Невы ледяной ветер; напрасные попытки найти извозчика, слишком дорогого вблизи театра, и, наконец, дома — грустная мещанская керосиновая лампа, подвешенная слишком высоко. <...>

В этот вечер, мне кажется, мое призвание определилось.

*

Если я поначалу до известной степени «ответствен», как говорят англичане, за неистовство соприкасающихся с истерическим ожесточением «модернистических» постановок, то теперь уже я начинаю кричать: «Стойте, господа, не будем перебарщивать!»...

Кубизм и кубо-футуризм отжили, и глаза, утомленные слишком настойчивыми углами (по закону эволюции), ищут изгибов, разбегающихся

_________

² Л. Бакст ошибся — генеральная репетиция первой постановки «Спящей красавицы» состоялась 2/14 января 1890 года.

линий — прощайте, квазиготические комбинации. <->

Когда я в поисках глубокого смысла в этом направлении искусства читал длинные и эрудированные футуро-кубистские статьи, то поражался тому, как настойчиво их авторы выдвигают один и тот же аргумент. Современная жизнь описывалась ими с точки зрения «тридцати шести тысяч свеч», воспринятых глазной сетчаткой в окружении самолетов, трамваев, «чудовищных» автобусов, рева сирен, ослепительных прожекторов и танцующей рекламы...

Признаюсь, трудолюбивые любители подобных толкований производили на меня впечатление ошеломленного провинциала, только что попавшего с вокзала на Большие бульвары Парижа...

Это вас ослепляет? Это вас поражает? Это позволяет вам передать искусством жизнь в виде многоцветных щитов и железных клеток? Полноте, вы, значит, из Дижона или Тревизо?

Нет, решительно прощай, преклонение перед Машиной, прощай, рисунок по фотографии!

Как же был смешон этот футуро-кубизм, обязанный своим процветанием неудавшимся инженерам, который кричал мне в лицо, что он такой современный, мечтает, но не о женщине, фи! О машине! «Это так прекрасно — машина»...

Но, о благородный футурист, — разреши вспомнить довольно старое имя, — муза Чайковского, наоборот, очень человечна, очень нервна, подчас заплакана и вместе с тем безумно пластична — славянская душа, что ли?..

Что может быть более пленительным, чем эти чудные часы, которые мы проводили в тесной маленькой мастерской Стравинского, окруженные самым причудливым собранием: огромного и пестрого скопления барабанов всех стран, гонгов, сирен, да, автобусных сирен, укутанных барабанных палочек, трубок... И среди этого вороха молодой хозяин мастерской разбирает на рояле кусок за куском балет «Спящая красавица», горланя аккомпанемент, грозно поводя глазами в сторону каких-то невидимых врагов Чайковского, и вдруг, колотя с силой, он испускает хриплый и торжествующий крик:

— Это, черт возьми, — это хорошая музыка... Послушайте, это Adagio... а, а!.. А какие паузы, паузы, продиктованные ухом музыканта, а не мозгом халтурщика!

И в теплом дыму гаванских сигар льется такая славянская музыка этого великого музыканта, который столь гордо переносил в течение жизни презрение глухих.

<...> По выражению Стравинского, невозможно предпочесть целлюлозу перламутру, наслаждаться темой так же, как мелодией.

Эскиз костюма Пажа к «Спящей красавице». 1921 год

Я никогда не боялся высказать свое личное мнение, даже наперекор общепринятым суждениям, и я признаюсь, не опасаясь быть парадоксальным, что рядом со свободными и щедрыми потоками мелодий Чайковского, «тематизм» Вагнера, правда тщательно продуманный, мне представляется рассудочным и... напыщенным.

Как досадна традиционная ошибка в оценке Чайковского! Ах, господа музыканты, вы, видимо, в плену у давно сложившегося мнения? Это заблуждение длится, право, слишком долго. Чайковский наименее немецкий, наиболее славянский из любимых вами русских композиторов!

Я не могу забыть приятных слов Римского-Корсакова во времена Русских концертов в Париже в 1907 году. Дягилев уговаривал великого затворника приехать дирижировать своими произведениями в Париже. Римский-Корсаков, колеблясь, вскричал: «В Париж, — нет! Я не выйду к публике, которая не понимает нашего Чайковского...» ³

Итак, мне, художнику, ясно истинное величие балета «Спящая красавица». Музыкант не прибегает к подражанию, которое, казалось бы, обязательно, когда дело касается века Людовика XIV, — нет, Чайковский остается здесь, как и всюду, все-таки русским. <...>

Перевод с французского, предисловие и примечания К. Давыдовой.

_________

³ Все же Н. А. Римский-Корсаков выступал в Русских исторических концертах в Париже, состоявшихся в мае 1907 года, и дирижировал своими произведениями.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Эскиз костюма Пажа к «Спящей красавице». 1921 год

Перевод с французского, предисловие и примечания К. Давыдовой.

Содержание