Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 50

струментального рисунка», преобладающая у Брамса над «внешним блеском и красочностью» (И. Соллертинский) , оказались весьма близки исполнителям. Им удалось достичь редкого по единству «дыхания» ансамбля, в котором, впервые за весь вечер, ярко выявились отличные пианистические данные Петри. Соната подтвердила, что искусству этих музыкантов доступны не одни только мягкие, светлые краски, но и активное, волевое начало, черты аппассионатности (крайние части цикла), хотя и здесь более впечатляла глубина проникновения в мир поэтических образов (вторая часть). Сверх программы Пал Лукач сыграл транскрипцию Музыкального момента Шуберта, Рондо из альтовой Сонаты Гуммеля (превосходная, к сожалению мало используемая в практике наших исполнителей музыка) и Adagio из органной Токкаты и фуги Баха. Пьесы прозвучали проникновенно, с филигранной отделкой деталей.

В. Юзефович

мешает исполнителям добиваться — при общей тембровой стройности — многочисленных динамических и красочных оттенков звучности, достигая в отдельных случаях превосходной гибкости нюансировки. Наиболее яркое впечатление от программы оставило, пожалуй, исполнение Дивертисмента Бартока. Исключительно сложная по эмоциональному накалу партитура, полная глубоких контрастов, неожиданных и вместе с тем органичных переходов от внешне жанровых моментов к психологическим, требует от исполнителей большого мастерства. Музыкантам великолепно удалось передать этот особый темперамент музыки Бартока, ее стремительную импровизационность и внутреннюю целостность, бесконечное разнообразие настроений и мыслей, возникающих в сложной цепи образных ассоциаций, богатство ритмов, темпов, динамики. Столь же ярко, артистично прозвучали «бисы» — небольшие пьесы, очень разные, продемонстрировавшие не только мастерство оркестрантов, но и оригинальную манеру аранжировки руководителя ансамбля В. Казанджиева. В Увертюре Баха запомнились насыщенная, красивая кантилена, четкость рисунка в полифоническом разделе, своеобразное «подражание» organo pleno (многооктавные дублировки с высокими флажолетами). В «Мимолетности» Прокофьева — острота пульсации, динамические контрасты, характерность регистрового решения. В «Песне без слов» Чайковского — изящество и свобода ритмического дыхания, тембровое полнозвучие многоголосной мелодики.

Интерес публики вызвало сочинение старейшего болгарского композитора М. Големинова — Три эскиза для струнного оркестра. Небольшие разнохарактерные лирико-жанровые

зарисовки, овеянные истинно народным колоритом, предстали в классически национальном стилистическом облике. (Некоторые эпизоды заставили вспомнить и русскую музыку, в частности квартеты Бородина.) Ненавязчиво, словно «силуэтно», звучат мелодии и ритмы фольклорных напевов и танцев; элегическая песня второй части — solo скрипки con sord., на «звенящей» педали флажолетов рр — широко разрастается в песенно-хоровой полифонической фактуре; в танцевальных эпизодах второй и третьей частей обострены контрасты мелких ритмических движений; нерегулярность метрики подчеркивается веселыми «перебивами» коротких фраз. Глубокое и точное ощущение национальной природы сочинения запечатлелось не только в общем характере интерпретации, но и в конкретных, подчас с трудом уловимых деталях — в отдельных штрихах смычка, в приемах мелодической фразировки, напоминающих приемы народного исполнительства. Здесь — как и в Дивертисменте Бартока и в некоторых других номерах — чувствовалась высокая общая культура камерного музицирования. Это обстоятельство, особенно необходимое, может быть, при исполнении старинной и классической музыки, не во всем, к сожалению, отличало программу первого отделения. В нем хотелось бы выделить только Дивертисмент A-dur Гайдна, сыгранный легко, изящно, со вкусом, с тонкой нюансировкой темпов и динамики, в тембровом равновесии деталей и целого.

Концерт оставил хорошее впечатление. Несомненно, Софийский камерный оркестр — еще одно интересное явление современной культуры братской социалистической Болгарии. Е. Геленова

Тепло встретила публика Софийский камерный оркестр, выступивший в Актовом зале Московского университета. Широко известный у себя на родине и за рубежом, этот ансамбль впервые предстал перед советскими слушателями. В репертуаре коллектива, существующего уже около восемнадцати лет, сочинения старинной и классической музыки, произведения современных авторов, в том числе и болгарских композиторов. Бессменный руководитель ансамбля — композитор В. Казанджиев, воспитанник Болгарской государственной консерватории, ученик П. Владигерова и К. Илиева. Небольшой струнный состав (тринадцать музыкантов) не

НА ОРГАННЫХ ВЕЧЕРАХ

В минувшем сезоне советские любители органа имели возможность насладиться искусством двух питомцев лейпцигской органной школы мы говорим о гастролях профессоров Роберта Кёблера (Лейпциг, ГДР) и Карла Рихтера (Мюнхен, ФРГ). В их исполнительском искусстве много общего — сказывается единство школы (оба — ученики К. Штраубе; Рихтер, кроме того, занимался и у Г. Рамина) и общность условий, где протекает в значительной степени их деятельность. Как и подавляющее большинство их коллег, Кёблер и Рихтер всю жизнь параллельно с преподавательской работой исполняют обязанности церковных органистов 2 . Органные концерты в странах, где лучшие инструменты находятся не в концертных залах, а на церковных хорах, протекают в специфической ат

1 Как известно, лейпцигская школа знаменита своими давними традициями, связанными с органным музицированием в старинной Томаскирхе (церкви святого Фомы), где в первой половине XVIII столетия должность органиста и кантора на протяжении двадцати семи лет — до дня смерти — занимал Иоганн Себастьян Бах. С открытием высшей музыкальной школы, основанной в 1843 году Мендельсоном, Лейпциг становится музыкальным центром, где воспитываются будущие церковные органисты для многочисленных городов и сел Германии. Особенного расцвета Институт церковной музыки (отделение, где учились органисты) лейпцигской Hochschule fur Musik, достиг в XX столетии при профессорах Карле Штраубе (1873—1950) и Гюнтере Рамине (1898—1956). Все старшее поколение современных немецких органистов училось у этих двух замечательных художников — или у кого-либо одного из них. 2 Р. Кёблер (род. в 1912 году) много лет играл в старинной Университетской церкви Лейпцига (до ее сноса в 1968 году); К. Рихтер (род. в 1926 году) короткое время был органистом Томаскирхи в Лейпциге, а в настоящее время служит в церкви святого Маркуса в Мюнхене.

мосфере соборных помещений, при полном отсутствии реакции слушателей (аплодисменты запрещены) и зрительного контакта между артистом и публикой (исполнитель обычно не виден прихожанам, сидящим на скамьях лицом к алтарю, то есть спиной к хорам, где играет органист). Такой концерт бывает любопытно посетить проезжему туристу — любителю музыки, но было бы нелепо утверждать, что не только иногородние посетители, но и местная публика приходит в храм слушать интерпретатора-артиста, — а не сам орган, его мощное звучание, разнообразие красок, тончайшее pianissimo... Вспомним, как говорит Сальери у Пушкина:

Высоко звучал орган В старинной церкви нашей, Я слушал и заслушивался.

Разумеется, церковный органист сознательно или бессознательно ощущает особенность своей творческой задачи: показать орган, продемонстрировать все, что «может» этот инструмент, все, на что он «способен». И музыкант постепенно вживается в свою роль, главное в которой — артистическое самоустранение, предельная «объективизация» исполнения. Заметьте, даже по-русски встречается выражение: «Играет орган...», но не говорят же: «Играет фортепиано»! Ведь вот поди же! Фортепиано само играть не может — играет пианист, а орган — может!!! И действительно, рядовой церковный органист не исполнитель в нашем, высоко-артистическом понимании этого слова. Он исполнит и фугу Баха, и грамотно «спрелюдирует» модуляцию в несложную тональность, и подыграет хору, — но при этом вы не обнаружите и тени индивидуально-творческого отношения к исполняемому. Рассказ о дядюшке великого Иоганна Себастьяна, тридцать лет играв

шем в церкви каждое воскресенье одну и ту же прелюдию, одним и тем же образом и только по большим праздникам добавлявшем в ней «триллер» (тогда прихожане говорили: «Старый Бах разыгрался!»), — совсем не только забавный анекдот; здесь схвачена самая суть проблемы.

Вот почему выступления зарубежных артистов у нас в стране, проходящие сейчас уже в многочисленных концертных залах с первоклассными органами, первоклассной публикой, становятся своего рода рентгеном артистического мастерства наших гостей из-за совершенно непривычной для гастролеров обстановки концертного «действа». С полутемных церковных хоров — на ослепительно освещенную эстраду; из почти анонимного бытия (в программах органных концертов на Западе фамилия органиста или вовсе отсутствует, или печатается петитом в самом отдаленном углу страницы) — в центр внимания громадной аудитории; вместо привычного одиночества во время игры — ощущение устремленных на тебя тысяч глаз! Конечно, далеко не все из зарубежных органистов оказываются на высоте новых задач и успевают превратиться из объективно излагающих музыкальный материал профессионалов в творчески интерпретирующих музыку артистов. Многим остается непонятным, что наши слушатели ждут от органиста того же, что и от скрипача, пианиста или виолончелиста. Кстати сказать, сам орган как инструмент (вопреки распространенному среди малосведущих людей мнению) нисколько не повинен в нивелировке индивидуальных качеств исполнителя. Он необычайно чутко, тонко и отчетливо отражает художественную индивидуальность играющего, — если, разумеется, таковая имеется...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание