КТО ТЫ,
ПРЕКРАСНАЯ ЦЫГАНКА?

Как внезапно и с каким ослепительным блеском ворвалась ты в мою жизнь, Кармен! Мне было уже за шестнадцать лет, и судьбе было угодно устроить так, что мое знакомство с оперой (и кажется, вообще с музыкой) началось со встречи с тобой. Можешь себе представить, что из этого получилось. Даже на музыкантов искушенных и пресыщенных ты действуешь неотразимо; тут же ты прошлась по целине; прошлась весенним ливнем и лучезарным теплом, оставляя за собою глубокую борозду и щедрые семена. И сегодня, четверть века спустя, с трепетным изумлением вспоминаю я тот спектакль в отдаленном городе, оставшийся в памяти праздником красоты, безумных страстей, щедрым пиром музыки.

В дальнейшем судьба словно испытывала стойкость моей веры в тебя и мощь воображения, насильственно разъединяя то, что мне грезилось, от того, что давалось в конкретном воплощении. Кому только не даровал случай представлять тебя! Стареющим актрисам, внушительным своими титулами и комплекцией и ужасающим своей вульгарной чувственностью; молодым кокеткам‑амфибиям, старательно следующим за всеми исполнительскими ремарками, но как небо от земли далеким от твоей вулканической натуры. Мне даже кажется, что, постоянно вынуждая нести ярмо гигантского чувства, ты им мешала эмоционально созревать, ибо героем может стать всякий, но не тот, кто слишком часто в него играет. Ты увлекалась безголосыми Хозе, лишенными лоска Эскамильо, и все вы, вместе взятые, скорее следовали палочке дирижера и указаниям режиссеров‑постановщиков, нежели велениям своих сердец. И все‑таки…

Каждый раз все исчезало: весь костюмерный хлам и бутафория, груды фальшивых звуков и люди, их извлекающие, и этот зал, терпеливо дожидающийся высоких нот. Оставалась лишь музыка, музыка! В конце концов оставалась лишь ты, Кармен, ибо все, что есть в этой опере, — наполнено тобою, рвется к тебе, все дышит тобою, славит или хулит тебя, или то и другое одновременно.

Возможно ли рассказать об урагане, который ты обрушиваешь на слушателя? Какая нетривиальная игра противоречий, сколь резки переходы от палящей невинности любовных клятв и праздничной повседневности, от горных круч — с прохладой говорливых ручьев, к бурлящей жизни площадей и улиц, от блаженства — к сомнению и мукам, от предчувствия и надежд —к восторгу и самозабвению! Какая самая красота, от лучезарно‑чистых, сверкающе‑прозрачных до дразняще‑соседствующих по-настоящему веселящихся и зловещащих, словно вы страданием и борьбой чувств, утонченно и до конца осушаемая чаша нежнейших ядов! Секрет монолитности самой оперы, того изначального единства, которое заставляет и творение Бизе отнести к самой музыке, таков в ее эстетическом выражении!

Быть может, своеобразие и реализационность эстетической программы «Кармен» заключалась в том, что она указала на народную жизнь, на подлинную красоту. Согласно этой программе, это то единственное единство, которое заставляет и человеческие характеры, настоящие человеческие чувства и поступки…

Свежесть твоей музыки потому и неувядаема, что она словно припала к устам самой жизни. Поэтому и в демократизме ее обнаруживается столь тонкая выразительность, что перед ней меркнут все измышления самого утонченного композиторского письма.

…У нас, подлинных шедевров искусства, — свой непреложный закон: сколь бы щедро ни одаривали вы первой ветвью, как бы ни гордились мы, мы себя убеждаем, будто чаша осушена до конца, она вновь и вновь наполняется, и путь к вам остается бесконечным и сладостным. И стоит в роли исполнителя искренне отдаться настоящему артистизму, как вы словно вновь рождаетесь. И кажется, сама душа искусства, переселившись в звук, открывается человеку.

Так было и с тобой, Кармен. И могло ли быть иначе? Но — хотя в музыке и будто все прослушано и все просматривается, а смысл происходящего абсолютно ясен, тем не менее чем больше я задумывался над основными мотивами твоих действий и самого твоего характера, тем с большей настойчивостью росло и крепло во мне неизъяснимое чувство какой‑то тревоги.

Нет, я не забыл, что в свое время ты бросила вызов буржуазному лицемерию и фальшивой «тихости» ее уюта. Ты призвана была разрушить картонный домик, старательно воздвигнутый господствующей моралью в защиту укрощенных страстей. Откровенность твоих желаний и упорство, с каким ты шла к цели, в какой‑то мере эпатировали своей дерзостью и претензией на полную свободу воли.

Но сегодня, сто лет спустя, хотелось бы пристальней рассмотреть твою нравственную программу в ее соотнесенности с моральными ценностями самой жизни.

Настало время ответить без обиняков, в чем суть той свободы, которую ты провозглашаешь. Скажу сразу: мне кажется, что твой принцип свободы личности не до конца обоснован, ибо он осуществляется таким образом, что доля насилия, некоторое игнорирование воли других ему совершенно необходимо.

Однако, если это так, спросим мы, то в чем же обаяние и красота, ПРОПУСК в которые ты столь неотразима? Именно об этом и хотелось поговорить. И здесь прежде всего приходится указать на «обманную» силу музыки: там, где сама логика готова разоблачить тебя, музыка успевает спутать карты и совершенно обольстить слушателя. Волнующее чувство протеста он не успевает довести до сознания, музыка как‑то в определенном убеждении. Тебе мне трудно разъединить и то, и другое. И эта эффективность эстетического феномена затрудняет прохождение в глубь нравственных проблем, поднимаемых ею и ею же отражаемых. Она отвлекает внимание на себя, заставляя радоваться и наслаждаться своей собственной прелестью. Бизе коснулся тебя своим жезлом гения, и музыка его как будто укорачивает путь к истине.

Ты — самоутверждаешься. Воля влечет тебя в водоворот событий: желания, стоит им завладеть тобою, полностью заставляют тебя пренебрегать опасностями, смело идти на испытания. В каком‑то смысле ты не лишена героических черт, что находит подтверждение в эмоциональной напряженности твоей музыки.

Мы — слушатели — и вся твоя многочисленная свита (ведь там, где ты находишься, всем остальным уготована именно эта роль) можем только гадать о причинах твоих поступков. Твои вечные и внезапные переходы от милости к гневу, от требовательной страстности к скучающему равнодушию, от шаловливой игры к чистому пламени любовного алтаря, кажется, менее всего смущают именно тебя. И если во всех этих зигзагах тебя что‑то и «оправдывает», так в первую очередь любопытнейший механизм нравственного отсчета, регулируемый твоим подсознанием и ответственный опять‑таки лишь перед тобой.

Мы, конечно, не знаем, что ожидало бы в будущем блестящего Эскамильо — останься ты жи-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Гиви Орджоникидзе

КТО ТЫ,ПРЕКРАСНАЯ ЦЫГАНКА?

Содержание

КТО ТЫ,
ПРЕКРАСНАЯ ЦЫГАНКА?