Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 23

момент. Слово знак, черная закорючка на бумаге. И значение слова, если иметь в виду поэзию, еще тоже в какой-то мере знак. Если мы, читая стихи, всего только осознаем значение слов — никакой поэзии еще нет. Да и сами значения остаются отрывочными и весьма неполными: поэтическое слово направлено к образу и лишь в гнезде образных ассоциаций приобретает свое окончательное значение. Подобно этому, не только нотная запись, но и сами звуки являются в какой-то мере знаками. Без эмоционального отклика на звуки — музыки еще нет. Нет даже и в том случае, если замечена формальная аналогия между организацией звуков и организацией каких-то процессов мироздания; эту аналогию может заметить и высокосовершенная кибернетическая машина. Гердер так определил эстетическое различие между шумом и звуком: шум эмоционально безразличен, эмоционально неопределен, а звук прирос к эмоции, слит с эмоцией. С этой точки зрения музыка, не вызывающая эмоций, скорее напоминает хорошо организованный шум.

Поэзия и музыка сходны в том отношении, что их формирование включает в себя движение от знака к образу. Знаки несут в себе информацию, управляющую процессом создания образа, они создают образ, напрягая и направляя определенные силы нашего существа.

...Путь к эстетической самостоятельности музыкального восприятия я проделал в своем слушательском опыте. Ясно помню тот день, когда впервые музыка вся целиком, прямо и непосредственно перешла в некий душевный результат, в некий трудно формулируемый, но определенный жизненный вывод. Это было в ту военную осень, когда тяжесть и боль не покидали каждого из нас ни на мгновение. Дул свирепый ледяной ветер, улица была пустынной и темной. Подойдя под качающийся свет одного из редких фонарей, я вдруг услышал грозные звуки, начинающие Пятую симфонию Шостаковича. Звуки, насквозь проникнутые человеком и его духовной культурой, перебили дикие и стихийные звуки ночи. Они вдруг показались мне до того нужными, что я, окоченевший в своем жидком пальтишке, не мог не остановиться. Стало даже как будто теплее, как будто сплоченная энергия, заключенная в му

зыке, сделала ночь менее холодной и жестокой.

Так я и простоял до конца, взволнованный открывшимся соответствием между чувствами музыки и переживаемым временем. Эти чувства казались, говоря словами Багрицкого, «веку под стать», под стать напряженности и значительности века — по-особому резкие, обнаженные, ничем не украшенные, беспощадно правдивые, суровые в боли и красоте своей и трагически серьезные. И трагизм Шостаковича в этот трагический момент истории стал особенно ощутимым: не только мучительность драматической схватки, не только страдание и гибель в тяжкой борьбе, но и момент непредусмотренного и непонятного в трагическом, нечеловеческий характер злых сил и их жуткий автоматизм. Музыка тревожащая и настораживающая, напрягающая, указывающая на всю опасность зла и вместе с тем — на непобедимость человека и неисчерпаемость его нравственных сил. И казалось очень справедливым, что моменты изумительного музыкального благородства и высшей просветленности не получены в дар, а добыты тяжелой душевной работой на долгом пути. И казалось очень обнадеживающим, что скорбные испытания привели не к изнеможению, а к приливу силы и подъему решимости. В своем роде глубокий музыкальный катарсис: пройдя горнило мук, горечь поражений и утрат, душа сделалась выносливее, увереннее и способнее в борьбе. Это было именно то трагическое утверждение, которое могло облегчить бремя, давившее тогда каждого из нас.

Разумеется, я сознаю, какой бледной аналогией являются написанные здесь слова по сравнению с тем, что пережила душа, схваченная и движимая звуками. Разумеется, отыскивая словесные определения зла, как его изображает Шостакович, я одновременно слышу его хищный клекот, его наглое щелканье, его стучащие ритмы, его марши, несущие людям унижение и смерть. Но главное сейчас вот что: музыка была в этот раз впервые услышана как сплошь значащая; каждый ее перелив, каждый переход непосредственно воспринимался в логике и развитии ее смысла; динамика, последовательность и повороты эмоций сами собой, без всякой нужды в словах или воображении,

вступали в контакт с идеями, суммирующими отношение к жизни.

Так узнал я, что это значит — понимать музыку. И с особым интересом искал: как же шла эволюция музыкального восприятия у других людей. Поэтому с особым удовлетворением прочитал свидетельство Марселя Пруста — человека громадной художественной культуры: «Как прекрасен был диалог между скрипкой и роялем в начале последнего пассажа, который слушал теперь Сван! Отсутствие человеческих слов не только не давало простора воображению, как можно было предположить, но вовсе исключало его; никогда членораздельная речь не обладала такой непреложной необходимостью, никогда не знала она так точно поставленных вопросов, таких прозрачно ясных ответов». Пруст идет слишком далеко, отдавая столь категорически предпочтение музыке, а не слову в необходимости и определенности. Это, однако, не делает менее существенной его мысль о том, что подлинно музыкальное содержание не требует воображения и даже может «вовсе исключить его». Одна фраза из сонаты Вентейля (Вентейль- — персонаж романа «В поисках утраченного времени») породила целый душевный сюжет. Сван (один из двух героев-близнецов романа) не может забыть об этой фразе, глубоко его затронувшей. «Медленным темпом она вела его сначала одной своей нотой, потом другой, потом всеми, к какому-то счастью — благородному, непонятному, но отчетливо выраженному. И вдруг, достигнув известного пункта, от которого он приготовился следовать за ней, после небольшой паузы, она резко меняла направление и новым темпом, более стремительным, дробным, меланхоличным, непрерывным и сладостно-нежным, стала увлекать его к каким-то безбрежным, неведомым далям. Потом она исчезла». Как и все другие большие художники слова, Пруст занят не только эмоциями, вызванными музыкой, но в еще большей степени — последствиями музыкального впечатления для всего душевно-жизненного процесса. «Эта вдруг вспыхнувшая у Свана любовь к музыкальной фразе одно время, казалось, способна была даже внести в его жизнь своего рода помолодение. Он так давно перестал стремиться к каким-либо идеальным целям и огра

ничивался лишь погоней за минутными удовольствиями, что считал уже, никогда, впрочем, не утверждая категорически даже самому себе, что так будет продолжаться до самой его смерти. Мало этого: не ощущая больше в уме своем возвышенных идей, он перестал верить в их реальность, хотя и не мог безусловно отрицать ее».

Но вот высокое музыкальное переживание что-то важное сдвинуло в его душе. Теперь «Сван находил в себе, вспоминая пленившую его фразу или же слушая другие сонаты, которые он просил играть ему в надежде открыть в них эту фразу, присутствие одной из тех невидимых реальностей, в которые он перестал верить и которым, как если бы музыка произвела на его давно уже бесплодную душу некоторое живительное действие, он снова чувствовал желание и почти силу посвятить свою жизнь». Но время проходило, фраза забывалась, и ничего в жизни Свана так и не изменялось. Фраза вернулась к нему в тот момент, когда рядом с ним была прекрасная Одетта. Теперь в этой фразе, ставшей «залогом» его любви, «ставшей как бы гимном их любви», Сван услышал то, чего не хотел бы услышать, но что подтверждалось его тайными, себе самому не высказанными опасениями. «Простыми и бессмертными движениями проходила она, рассыпая кругом дары своей прелести, все с той же невыразимо нежной улыбкой; но Свану казалось, что в ней сквозило теперь некоторое разочарование. Она как будто сознавала тщету счастья, к которому указывала путь».

Проходило время, и любовь Свана все глубже погружалась в трясину лжи, пошлости, мерзости. Теперь лишь удары ревности подхлестывали умирающую страсть; лишь самообман поддерживал беспокойную надежду. И теперь вещая фраза сонаты сказала Свану правду о том, что «надежды на счастье не сбудутся». Пруст с удивительным богатством филигранного слова изображает психологически двусторонние отношения между внутренней жизнью героя и музыкой. С одной стороны, именно накопление душевного опыта дает Свану все полнее уловить значение любимой фразы, постигнуть громадную емкость и содержательность ее мельчайших звуковых изги

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание