Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 15

кий, упоминая в данном контексте В. Гаврилина, Б. Тищенко, С. Слонимского (этот перечень, кстати, можно значительно дополнить, и не только ленинградцами!), во многом восходит к «секретам» названных мною Даргомыжского и Мусоргского. Но также и к Чайковскому и к Бородину. Другое дело, что в каждую последующую эпоху (и наша, естественно, не является здесь исключением) художники открывают новые пути «освоения и претворения народных принципов». Однако стоит ли во имя этого «нового» отрицать «старое»? Одновременно хочу поддержать и отчасти дополнить полемическое возражение В. Задерацкого в адрес Н. Герасимовой, утверждавшей, ' что «любой талантливый украинский композитор — это национальный композитор, потому что он живет на своей земле, среди своего народа». Вполне понимаю и разделяю преклонение Н. Герасимовой перед редкостным «феноменом таланта». Но если бы все проблемы решались так просто: талантлив- — и все тут... Нет, пожалуй, более прав В. Задерацкий, когда, напоминая известное положение Белинского, он говорил о том, что быть народным в творчестве — своеобразный талант, который далеко не всегда дается вместе с творческим даром вообще. Кроме того (это и есть мое «дополнение»), нельзя не вспомнить и другую мысль Белинского: неверное направление может загубить любой талант. Мне кажется, эта мысль — применяя современную лексику, можно было бы обозначить ее как проблему мировоззрения художника в его отношении к социальной действительности — имеет сегодня особое значение, ибо в наше время направление таланта — кому и чему он служит! — мировоззрение художника играют порой решающую роль в его творческой судьбе. Хочу выразить чувство глубокого удовлетворения оттого, что вместе с нами, музыковедами, в дискуссии приняли участие талантливые украинские композиторы — Л. Колодуб, М. Скорик, Л. Грабовский, А. Штогаренко. Убежден в принципе: когда композиторы и музыковеды совместно обсуждают идейноэстетические проблемы своего искусства — больше внимания уделяется живой музыке, и, вместе с тем, укрепляется взаимное доверие. Будучи уверен в пользе гласного об

мена мнениями, попробую вслед за М. Скориком поспорить с Л. Грабовским, с тем чтобы побудить его к дальнейшим размышлениям на те важные темы, которые были им затронуты. Очень интересно развернул Л. Грабовский тезис о скрябинской — преломленной через творчество Б. Н. Лятошинского — традиции в украинской музыке, которая своеобразно подхвачена, по мнению оратора, В. Сильвестровым. Признаюсь, когда некоторое время тому назад я знакомился с музыкой этого автора, подобная аналогия у меня не возникла, а вот теперь, после указания на это Л. Грабовского, я ощущаю, что он в чем-то прав. И все же... Для меня несомненно, что творчество В. Сильвестрова не может не привлечь внимания Союза композиторов, потому что — пусть не покажется это тавтологией — вся его музыка, вся его натура удивительно музыкальны, проникнуты неизъяснимым ощущением того, что он, Сильвестров, воистину, говоря словами Грабовского, «мыслит о мире звуками». Но каков этот мир? Пока что, на мой слух, это мир чисто музыкальных традиций, притом мир в общем узкий. Прав Л. Грабовский: есть в музыке В. Сильвестрова «известная хрупкость, капризность и полетность музыки Скрябина» (и вовсе нет скрябинской социальности, героики, титанических порывов, борения духа и т. д.) . Вероятно, как говорил Л. Грабовский, В. Сильвестров и в

самом деле опирается на «техникостроительную архитектурную основу, заложенную Шёнбергом» (по мысли

оратора, если я его верно понял, к Шёнбергу Сильвестров пришел опять-таки через Скрябина). А дальше? Дальше Л. Грабовский ставит вопрос: «Национален ли Сильвестров и жизненны ли его сочинения?» Но отвечает на него очень осторожно («Сильвестров — не постороннее для нашей культуры явление»), апеллируя к общественному мнению неопределенного будущего. Мне же кажется, что за пределами такой констатации («не постороннее явление») остается, в сущности, вся «проблема Сильвестрова». Удастся ли ему расширить масштаб своих музыкальных мыслей о мире, или еще больше истончится нить традиций, связывающих его с этим миром? Удастся ли ему изнутри раздвинуть горизонты избранного им стиля,

или он станет эпигоном самого себя (еще одна грань «академизма»!)? Словом, соглашаясь с конечным выводом Л. Грабовского, я все же склонен был бы призвать и его и тех, кто так же, как он, заинтересован в судьбе одаренного музыканта В. Сильвестрова, к более позитивно критическому рассмотрению его творчества. В этой связи — реплика Н. Михайлову. Его право— -сколь угодно резко критиковать В. Сильвестрова или любого другого автора, чья музыка ему не нравится. (И я, как видно из всего сказанного, отнюдь не призываю к апологетическому суждению.) Но никому не дано без достаточных оснований обвинять своего коллегу (тем более — младшего) и соотечественника в художнической и человеческой нечестности. Между тем, как иначе понять следующие слова Н. Михайлова: «Не могу представить себе, чтобы молодой композитор действительно уверовал в выраженные здесь эстетические позиции. Мне кажется, что у В. Сильвестрова просто нет чувства ответственности за свою творческую продукцию». Думаю, такого рода нетоварищеские суждения не должны произноситься в Союзе композиторов. Следующая тема, которую я хотел бы обсудить, — постановка J1. Грабовским проблем содержания, формы, общественного назначения искусства. Здесь он обильно пересказывал Блока, доказывая, что замечательный поэт мыслил крайне прямолинейно и, мы бы сейчас сказали, метафизично. То есть Л. Грабовский, конечно, хотел доказать нечто иное, но получилось у него, на мой взгляд, совсем не то, чего он хотел. Я не буду цитировать Л. Грабовского — каждый может посмотреть стенограмму и решить, прав ли я в своем восприятии соответствующих фрагментов его выступления. Если даже Блок действительно неверно представлял себе диалектику формы и содержания, то это, как говорится, «зло не столь большой руки». Но ведь Л. Грабовский принимает выведенную им схему в качестве одного из критериев состояния и задач украинской музыки сегодня («...все эти вопросы актуальны и для современной украинской музыки», — говорит он). И вот с этим никак нельзя согласиться. Совершенно прав, по-моему, М. Скорик, утверждавший в полемике с Л. Грабовским, что в «настоящей му

зыке идея и средства ее выражения находятся в столь неразрывном единстве, что по существу не возникает вопроса, важнее ли в ней «что» или «как». Эти проблемы диалектически взаимосвязаны». Согласен я с М. Скориком и в той части его полемики с Л. Грабовским, где он говорил о том, какие традиции мы должны развивать и от какого наследства (и почему) мы отказываемся. Остается мне добавить, что и Александр Блок мыслил, по-видимому, более сложными категориями, чем это выглядит в пересказе Л. Грабовского. Так, он писал: «Вопрос «как», вопрос о формах искусства — мог быть боевым лозунгом. Глубина содержания души художника не была искомым, она подразумевалась сама собой». А в другом месте Блок утверждает необходимость (когда речь идет о настоящем искусстве) ставить «самый русский вопрос «зачем», «вопрос о необходимости и полезности художественных произведений». Хочу спросить Л. Грабовского: разве есть в этих словах разграничение между «что» и «как», «зачем»? Разве не ясно, что в отношении истинного искусства «самый русский вопрос» всегда существовал в сознании художника, в его внутреннем отношении к себе и к своему делу? Можно было бы поспорить и о других, более частных формулировках 1 . Но мне не хочется останавливаться на деталях. Все же не в этом суть, а в том, что в целом сегодня состоялся хороший, откровенный разговор, что все мы встретились как единомышленники в главном — в заботе о развитии, расцвете нашей многонациональной музыкальной культуры. А закончить хочу тем, с чего начал, — с выражения искренней благодарности нашим украинским друзьям за доброе отношение к задуманной и — теперь уже можно сказать- — -осуществленной нами «редакционной беседе».

1 Так, думается, сходство приемов театра «Кабуки» с отдельными моментами музыки Булеза или Штокгаузена объясняется, на мой взгляд, отнюдь не внутренней связью «авангарда» и глубинных пластов народных культур, а, главным образом, сознательным стремлением некоторых групп авангардистов стилизованно воспроизводить средствами избранной ими техники архаику, «пракультуру». Объектом такой стилизации вполне могла быть в отдельных случаях и манера старинного японского театра, достаточно широко известного к тому времени европейцам.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание