Выпуск № 2 (363) | 1969 - страница 29

В студенческие годы

что построенный современный театр на великолепной центральной площади!

Милые старые улицы, улицы моей юности!.. Вот Девичья — здесь я часто видел А. И. Куприна... А вот здесь жил И. А. Кочерга... родился Лев Никулин... вот Пушкинская улица... наша гимназия... здесь учился Саша Черный. Имена многих интересных и замечательных людей связаны с этим городом.

Житомир — музыкальный город. Здесь жил Виктор Косенко и Михаил Скорульский, здесь родился Святослав Рихтер. В концертном зале «Общества взаимного кредита» мы любили слушать Платона Цесевича и Михаила Эрденко, аплодировали Яну Кубелику и восхищались Иосифом Гофманом. Это было прекрасно!

Менее прекрасно было то, что по средам здесь регулярно выступал любительский квартет, в котором инспектор нашей гимназии играл на виолончели, поэтому нам усердно «рекомендовали» эти «среды» и привили такую ненависть к квартетам и, особенно, к виолончельной музыке, что понадобилось много лет и много усилий, чтобы избавиться от этого предубеждения.

Житомир — город музыкальный. И класс у нас был очень музыкальный. На переменках и вообще в любую свободную минуту (а иногда даже во время уроков — пианиссимо!) начинал действовать наш «ансамбль», доставлявший начальству немало беспокойства. Особенно здорово у нас получалась имитация военного оркестра. Юношеские глотки очень похоже изображали корнеты, баритоны и альты, геликоны и тенора. Лучше всего у нас получались вальсы.

Новенький пришел в класс как раз тогда, когда мы с увлечением исполняли модный вальс «Осенний сон».

Высокий темноволосый юноша. По близорукости или по привычке он чуть-чуть прищуривает глаз и поднимает иногда бровь, что придает его бледному лицу добродушное, снисходительно-ироническое выражение. Он хорошо воспитан и, видимо, обладает доброжелательным характером: наша музыка ему не понравилась, но он и виду не подал, только бровь немного поднялась и глаз слегка прищурился.

Откуда он? На поясной пряжке у него буквы «З. Г.» «Г» — это «гимназия», а «З» — название города. Заславль? Златополь? Золотоноша? Впрочем, это не так уж важно.

Гораздо важнее то, что новый ученик играет на рояле, а у нас бывают концерты-вечера, где мы поем или мелодекламируем, и нам позарез нужны аккомпаниаторы.

Выяснилось, что новый ученик — Лятошинский Борис, что отец его — директор коммерческого училища, чудеснейший, говорят, человек, совсем не похожий на наших педагогусов — «передоновых».

Посередине короткой Михайловской улицы есть поворот на небольшую Гоголевскую. Я опять у низкого, вросшего в землю одноэтажного дома, где в годы нашей юности жил Лятошинский. Прошло более пяти десятков годов с тех пор, как я в первый раз переступил порог этого особнячка. Более полувека! Но я отчетливо вижу большую гостиную, мебель, крытую плюшем, в углу слева рояль, клавишами к окнам, помню необыкновенную тишину и располагающий уют приветливого дома. И вот я снова на Гоголевской... и снова волнуюсь...

В шестнадцать лет мы все считали себя первоклассными чтецами-декламаторами и не-

обыкновенными певцами, преимущественно басами-профундо или на крайний конец баритонами (теноров мы не признавали). И все хотели петь в концертах (пока — гимназических). И всем нам аккомпанировал Борис. Аккомпанировал терпеливо, внимательно, серьезно, никогда не говорил резких слов, не делал замечаний, а очень тактично «уточнял» наше пение, потому что пели мы «приблизительно», по слуху.

Иногда Борис начинал играть. Без просьб, как-то неожиданно, словно бы для себя. Мы замолкали и с огромным вниманием и искренним удовольствием слушали очень хорошую, хоть и неизвестную нам музыку.

После этого уже не хотелось петь арию Жермона или мелодекламировать «Мне вчера сказала Карменсита...». Мы расходились без шума, без разговоров...

Приближался выпускной вечер, и комиссия по подготовке концерта (Борис — член комиссии) собиралась на Гоголевской. Как-то так повелось, что здесь был «дом музыки».

Но вот прошел выпускной вечер, миновали экзамены... Прощай, гимназия! Мы разъехались кто куда...

Зрелость

За два года учения в Киевском университете я стал забывать гимназических товарищей. И вдруг встретил Бориса. Он спешил не то в университет, не то в консерваторию, я — в анатомический театр. Мы на ходу обменялись обычными в таких случаях приветствиями — и снова врозь.

Прошли годы, лет пятнадцать, не меньше. На углу Крещатика и улицы Ленина большой гастрономический магазин под вывеской «Соврабкооп». В дверях этого магазина мы столкнулись с Борисом Николаевичем, теперь уже композитором, автором оперы, прошедшей в Киевском театре, и многих других произведений, мастером оркестрового письма. Нет, он не изменился. Так же скромен, сдержан и вежлив. Пожалуй, стал даже еще более приветливым и застенчивым. У него забота — нет варенья! А он привык... не может работать... (Я почему-то вспомнил Петю Ростова). Он говорил об этом так серьезно, что заставил меня расхохотаться на всю улицу. И смутился. Совсем по-детски. Как Петя. Потом очень не любил вспоминать этот наш разговор.

На мое сообщение о том, что я художественный руководитель и главный режиссер Театра русской драмы (теперь имени Леси Украинки) он никак не реагировал. Я был даже несколько обижен его равнодушием и к театру и к моему высокому сану.

В этот раз мы теплее поговорили — о Житомире, о гимназии, о товарищах, повздыхали о том, что расходятся пути-дороги человеческие, и попрощались с надеждой видеться чаще.

Действительно, мы стали встречаться — иногда на улице, изредка в концерте, еще где-нибудь случайно, считанные разы дома. Короткие реплики, полушутливый диалог и — до следующей встречи. Но постепенно мы наново привыкали друг к другу, исчезал панцирь сдержанности и застенчивости — я увидел доброго и сердечного человека, внимательного к чужим бедам.

Как он радовался, когда мы пригласили его ученика (ныне известного музыкального деятеля, профессора, доктора) прочесть в театре цикл лекций по истории музыки! Как он говорил о его большой эрудиции и высокой культуре! «Ему сейчас трудно», — добавил он озабоченно.

Как он старался защитить одного известного пианиста, сыгравшего в концерте популярную сонату очень странно и путанно! Смущенно, будто сам виноват, Борис объяснял мне: бедняга забыл (бывает!), сбился и повторил всю первую часть... «Накладка» эта давала повод для сатиры, но Борис говорил без яда, сочувственно, с обычным тактом.

Я с огорчением думал о том, что Борис Николаевич далек от театра и музыки для драматических спектаклей не пишет. И чем ближе знакомился с его творчеством, чем чаще встречался с ним, тем сильнее, непреодолимее становилось желание привлечь его к работе в нашем театре. Но, к сожалению, повода пока не было...

Театр

Случай представился только через год. Я прочел в журнале «Новый мир» пьесу Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия» и загорелся желанием поставить ее.

Для сценического оформления я пригласил художниц С. Вишневецкую и Е. Фрадкину. Музыке намечалась важная роль в спектакле — и тут я сразу подумал о Лятошинском — мне показалось, что это его материал. Было также очень интересно встретиться со старым товарищем в новом качестве.

Выслушав меня, Лятошинский нахмурился, прищурился и долго ничего не отвечал. Мое неожиданное предложение его, по-видимому, и обрадовало, и насторожило — драматический театр был для него землей неведомой.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В студенческие годы

Зрелость

Театр

Содержание