Выпуск № 1 (350) | 1968 - страница 17

мимо этого сочинения — опубликовали отчет об обсуждении «Солнца инков» на заседании Секретариата СК СССР, полностью процитировав относившиеся к кантате выступления Д. Шостаковича, В. Фере, Л. Мазеля, Р. Леденева, Т. Хренникова, Р. Щедрина, Ю. Левитина, А. Эшпая. К нашему общему сожалению, нового сочинения Денисова «Плачи», о котором говорят, что оно лучше «Солнца», мы не знаем...

Сказанное — не отчет, иначе перечень материалов самого разного рода о творчестве молодых композиторов (а ведь далеко не о каждом надо сразу писать «портрет» или аналитическое исследование) можно было бы значительно пополнить и другими именами русских авторов, и, особенно, именами их коллег из национальных республик. Разумеется, можно перечислить и немало таких художественных явлений, которые мы «недоотразили» или «отразили» с опозданием. Поэтому мы не обольщаемся сделанным и считаем, что развертывание настоящей творческой дискуссии — дело будущего. Наши «Редакционные беседы» — одна из попыток сделать это будущее настоящим...

Теперь мне хотелось бы перестать полемизировать, хотя полемику я люблю и считаю ее непременным условием нормальной жизни искусства. Несколько слов о текущем концертном сезоне в добавление к тому, что было уже сказано.

Как никогда, насыщен был этот сезон советской музыкой. И сняли мы, как никогда, хороший урожай. Самым дорогим для меня, когда я слушал новые произведения, было ощущение того, что наиболее значительные из них развивали традиции именно советской музыкальной культуры с характерным для нее стремлением к большому искусству, к философскому искусству, к искусству глубоких жизненных обобщений. Сверкающей вершиной высится здесь кантата С. Прокофьева. Как много в ней заложено ростков нового, как много в ней того, что впоследствии в «Александре Невском» и «Семене Котко», в «Войне и мире», в Пятой и Шестой симфониях развил сам Прокофьев. И как, вместе с тем, обидно, что столь значительное, гениальное сочинение (почти ровесник Пятой симфонии Шостаковича!) пролежало под спудом без малого 30 лет, прежде чем стало достоянием народа. Можно лишь догадываться о силе и степени того влияния, которое оно могло бы оказать на развитие нашего искусства, на его практику и теорию.

Подлинно философские сочинения, сокровенный смысл которых отнюдь еще не раскрыт нашим музыкознанием, — вторые Виолончельный и Скрипичный концерты, блоковский цикл Д. Шостаковича. О последнем скажу особо. Ибо музыка здесь «не просто» конгениальна Блоку, нет, она в самом Блоке раскрыла нам нечто такое, о чем мы не подозревали, о чем не прочтешь ни в одной литературоведческой работе; но не потому, что это еще не может быть выражено словами, а потому, что требует по-новому осмыслить выявление русского национального духа в поэзии Блока, его глубинных связей с мировой поэтической культурой.

В этой связи не могу не вспомнить и блоковский «Голос из хора» Г. Свиридова, буквально потрясший меня своей пронзительной силой. И тут тоже необыкновенное художественное открытие — соединение неповторимо индивидуального трагедийного блоковского мировосприятия с народной трагедийностью Мусоргского, с трагедийностью «Хованщины» и «Бориса Годунова», «Трепака» и «Забытого». Вот в каком ряду раскрылось национальное, русское в Блоке.

Один из лучших примеров того, как мощно выявляются коренные самобытные традиции советской музыки, — творчество Б. Чайковского. Последние три-четыре года буквально в каждом его сочинении ощущались черты все большей зрелости таланта, и вот, наконец, всего лишь за один сезон Чайковский показал сразу несколько таких значительных вещей, которые выдвинули его в первый ряд композиторов-симфонистов. Признаюсь: сочинения его — и Партиту, и Камерную симфонию, и особенно Вторую симфонию — я еще не освоил в такой степени, чтобы мог оценить их достаточно всесторонне. Но ощущаю в них какое-то особое качество русского национального стиля, чуждое стилизации, совершенно свежее, индивидуальное. Вспомнились мне слова Прокофьева. Утверждая, что «музыку... надо сочинять большую...», он подчеркивал: «Такая музыка должна прежде всего двигать нас самих по пути дальнейшего развития музыкальных форм (подчеркнуто мною. — Ю. К.); она и за границей покажет наше подлинное лицо». Очень свежо звучат сегодня эти слова! И прав Роман Леденев, говоривший сегодня о крупномасштабности как основной черте симфонической драматургии Б. Чайковского.

Еще о двух ярких сочинениях хочется сказать: о Виолончельной сонате К. Хачатуряна и Концерте для оркестра А. Эшпая. И та и другая партитуры сочетают блестящую концертность с глубиной художественного содержания. В сонате больше всего мне нравятся средние ее части. В них особенно отчетливо раскрылась самобытная национальная струя в творчестве К. Хачатуряна.

Что касается концерта Эшпая, то там трудно что-либо выделить. Сочинение на редкость однородно, на редкость крепко слажено. А когда в коде звучит как вывод, как итог, как прорыв

громадных стихийных сил природы тема народного марийского склада, интонируемая на ритмически необычайно динамичном фоне, музыка обретает поистине огромный симфонический размах. Уверен, что сочинение А. Эшпая скоро обойдет все крупные симфонические эстрады в нашей стране и за рубежом.

Концерт для скрипки с оркестром Б. Тищенко — большая, настоящая радость для каждого музыканта. Вероятно, прав Я. Солодухо: сочинение неровное; вероятно, можно спорить о сравнительной ценности отдельных частей. Меня, в частности, просто захватывает окрыленная радостью, вся светящаяся непередаваемыми по красоте перламутровыми красками вторая часть. У меня она ассоциируется с гриновским образом «бегущей по волнам», только здесь движение еще стремительнее, еще больше здесь романтической трепетности, как оно и должно быть в музыке, «летящей по волнам»... Глубокое, нежное чувство внушает и финал с его светоносной кодой. Во всем этом безмерная радость жизни, художественное богатство натуры, бьющая через край талантливость человека, которому минуло, кажется, едва 19 лет — «возраст» Первой симфонии Д. Шостаковича...

Но мы-то узнали концерт Тищенко через восемь с лишним лет после его создания. Так почему же мы оказываемся такими нерачительными хозяевами!? И главное — отдаем ли мы себе отчет, что такая нерачительность ведет иной раз к потерям — и индивидуальным, и общественным — попросту невосполнимым, безвозвратным?..

Нет, я отнюдь не собираюсь доказывать, что, сложись удачно судьба Скрипичного концерта (то есть не раскритиковали бы его в свое время в консерватории), развитие творческого дарования Тищенко пошло бы совсем по другому пути. Но — убежден — какой-то лишней капли личной горечи не было бы в таких его, например, выдающихся произведениях, как «Грустные песни» или Виолончельный концерт.

То же самое, только в еще белее обостренной форме, я ощущаю в отношении А. Караманова. Пусть извинят мне еще одно возвращение к его драматории «Ленин». Но на этот раз мне кажется, что ее многолетнее «хождение по мукам» наложило сильный отпечаток на дальнейшую судьбу автора. Может быть, оттого что очень много «самого заветного» вложено в эту работу, может быть, от особой впечатлительности натуры, но композитор, не получив поддержки, заметался, начал искать, пробовать что угодно и в конце концов, как видно, очень многое потерял, а приобрел, как говорит Леденев, «отрешенность»... Постараюсь обойтись без преувеличений. Разумеется, не только чья-то душевная «глухота» определила зигзаги творчества Караманова, в решающей мере сказались в этом свойства его художнического «я». Но если мы справедливо признаём возможность благотворного общественного воздействия на развитие таланта, то — увы! — надо признать возможность и обратного...

Совершенно верный пример на «то же самое» привел И. Нестьев, когда говорил о творчестве Н. Сидельникова. Совершенно непонятно, почему его оратория, написанная несколько лет тому назад («Поднявший меч»), несмотря на благожелательное к ней отношение и в редакции нашего журнала, и в Секретариате Союза композиторов СССР, до сих пор никем не исполнена. Кстати, снова о Б. Чайковском. Ведь он чуть ли не в 1949 году закончил оперу «Звезда» по одноименной повести Э. Казакевича. Я не слышал этого сочинения, но говорят...

К. Хачатурян

Я слышал, там очень много настоящей талантливой музыки. Давно пора уговорить автора вернуться к этому сочинению...

Ю. Корев

Очень рад, что это так. Могу только присоединиться к пожеланию Карэна Хачатуряна. Может быть, Борис Чайковский согласится хотя бы нам показать свою оперу?

Во всяком случае, одно ясно — надо как можно более бережно (это отнюдь не значит — нетребовательно, либерально) относиться к творчеству молодых композиторов, особенно болезненно — и это естественно! — переживающих свои неудачи, тем более когда эти неудачи — мнимые.

Мне не удалось сказать о многих из тех произведений, которые я слышал в сезоне. Утешаюсь сознанием того, что о некоторых из них писалось на страницах нашего журнала, и если даже не была исчерпана связанная с ними проблематика, то, во всяком случае, в целом она получила верную, на мой взгляд, оценку. Это касается, например, оратории О. Тактакишвили «По следам Руставели», о которой мы писали дважды; это касается Второй симфонии Е. Глебова, Второго виолончельного концерта Д. Шостаковича, отчасти — Второго фортепианного концерта Р. Щедрина и ряда других произведений.

На будущее — два пожелания. Одно — журналу: разнообразить и углубить тематику и характер проведения творческих редакционных собраний. Может быть, есть смысл иногда посвящать «беседу» одному произведению, но зато уж детально, с партитурой в руках, поговорить о нем. Может быть, следует продумать и отдель-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание