тенсивного vibrato, беспрестанных tenuto, подчеркнутых вилок crescendo — diminuendo. Этот экспрессивный нажим также далеко не всегда оказывается к месту и порой создает даже обратный эффект: фраза становится деланной. Так было в финале брамсовской сонаты: простая и задушевная мелодия главной темы прозвучала у Михлина искусственно; в результате впечатление от финала снизилось.

Концерт. В целом — успешное выступление; определенная неровность игры, естественная у молодого исполнителя, тем более что концертный опыт Михлина еще невелик.

Баха, как мне показалось, постигла обычная судьба: с него начинают, и, следовательно, на нем разыгрываются, и, следовательно, он проходит бледнее других. Рецензируемый концерт не составил в этом смысле исключения. В исполнявшемся затем «Рондо» Моцарта произошла обычная — но от того не более понятная — история: molto vivace вместо предписанного в нотах allegretto. Прелесть неторопливо-грациозного движения исчезла; кроме того (точнее, вследствие этого), недоставало тонкости деталировки, си-минорный эпизод вышел чересчур прямолинейным, — словом, пьеса прозвучала простовато. В эпицентре концерта оказались сонаты Бабаджаняна и Брамса (кроме финала), а также «Импровизация» Блоха. Соната Бабаджаняна приподнятой эмоциональностью музыки вполне отвечает манере Михлина, и здесь все было впечатляюще. Запомнились и тяжеловесно, значительно исполненное вступительное grave и напористые brio в финале, и томно пропетые лирические темы, и броский эффект жужжащих пассажей в среднем разделе второй части (необходимо отметить исполнение пианистки Ц. Квернадзе, тем более что соната написана скорее для фортепиано и скрипки, чем для скрипки и фортепиано). «Импровизация» Блоха, полонез Венявского — тоже «своя» музыка для Михлина. А вот включение в программу не «своей» сонаты Брамса и ее во многом удачная (несмотря на потери в финале) интерпретация показывают, что скрипач не хочет ограничиваться эксплуатацией природных данных. Это открывает хорошую перспективу, и потому на сонате Брамса мне хочется сделать уже свой собственный акцент. И — поставить точку.

А. Волков

ВОКАЛИСТЫ:

Т. Милашкина

Талант всегда индивидуален. Он может развернуться в сфере трагической, грандиозной по масштабу своих конфликтов. И может, нисколько не теряя в своей крупности, сверкать самыми чистыми и самыми солнечными красками.

Об этом подумалось, когда Тамара Милашкина вышла на эстраду Зала имени Чайковского в своем первом афишном концерте. Вышла и в ответ на приветствия слушателей, вскинув характерным движением голову, поблагодарила их по-русски простой широкой улыбкой. Может быть, и не принято начинать рецензии с описания улыбки, но слишком уж она неотделима от всего исполнительского облика певицы, ее внутреннего мира, ее жизнелюбивого, эмоционально щедрого и светлого искусства. Поэтому так пленительно воздействуют на слушателей «Весенние воды» Рахманинова, или «То было раннею весной» Чайковского, или «Люблю тебя» Грига. Все существо певицы словно живет и радуется теми чувствами, которые заключены в музыке. Не только радуется, даже ликует! И нужды нет, что романсу Чайковского, например, ближе элегичность воспоминания, чем непосредственность сиюминутного переживания. У Милашкиной «утро наших дней» еще не стало прошлым — она живет в нем и вводит в этот светлый мир и слушателя.

Не случайно ее «коронным» номером уже давно — с концерта в Большом театре молодых певцов, вернувшихся после годичной стажировки в Милане (жаль, что подобные «отчеты» не стали традицией), — считается Аs-dur’ная ария Леоноры из «Трубадура» Верди. Пока мы ни у кого еще не слышали столь нежного томления и прорывающейся силы страсти в Andante и столь захватывающей, ликующей динамики в Allegro giuste. Здесь было все — и широкое легатированное пение на глубокой опоре, и яркое, наполненное звучание хорошо крытых верхних нот (многократные до третьей октавы и си-бемоль второй), и пленяющая красота естественного грудного регистра, и легкое, сверкающее brio колоратурных пассажей, которыми изобилует вторая часть. Словом, замечательный талант певицы раскрылся здесь с наибольшей полнотой, в безупречной вокальной форме.

Конечно, можно вспомнить, что эту партию «завещала» своей ученице Е. К. Катульская, великолепно певшая Леонору в Большом театре (да, когда-то на его сцене шел даже «Трубадур»!), и что Милашкина основательно проштудировала ее на итальянском языке в Милане. И все же венчает удачу, мне кажется, редкое «созвучие» этой музыки душевной настроенности певицы. В ее голосе слышалось какое-то торжественное упоение первым и счастливым чувством, чистым, прозрачным и неиссякаемым, как горный родник. Только юности доступна такая безоглядность и вместе с тем целомудренность любви, такая стремительность эмоций. С героини Верди словно бы спало окутывавшее ее условное романтическое покрывало, и на нас глянуло юное, прекрасное существо, охваченное искренним и светлым порывом. И все эти staccato, трели и каденции сразу стали выражением живого характера, непосредственных переживаний.

Я остановилась на этой арии и потому, что она особенно близко отвечает индивидуальности певицы, и потому, что она была вершиной ее успеха в концерте. К ней примыкали первая ария Аиды и молитва Тоски, спетые тоже на итальянском языке, испанская песня «Чаша». В Романсе Нины Глазунова были фразы, произнесенные с такой проникновенностью, что сжималось сердце... Редкой красоты тембра голос Милашкиной — широкий, яркий и вместе с тем по-русски задушевный — уже в самом своем звучании глубоко выразителен.

И все же не вся программа концерта удержалась на одинаково высоком уровне.

Я помню, как Милашкина еще в консерватории пела романс Ипполитова-Иванова

«И руки льнут к рукам». Сколько здесь было тонких переливчатых нюансов, томной неги, так отвечающей словам Тагора. В концерте этот романс (возможно, потому что оказался первым) прозвучал однотоннее, формальнее. Несколько потускнела в своем очаровании и замечательная рахманиновская «Мелодия», в свое время превосходно «сделанная» певицей под руководством своего педагога. В некоторых вещах были великолепные отдельные фразы, ноты и недоставало цельности образа, точности звукового оформления.

Возможно, и даже наверное, это было результатом первой встречи певицы (вместе со своим аккомпаниатором Л. Могилевской) «один на один» со зрительным залом. То, что «проходило» в смешанных концертах, здесь как бы просматривалось сквозь увеличительное стекло и обнаруживало «недоделки». Конечно, яркому артистическому темпераменту Милашкиной ближе сцена, активное действие, общение с партнерами, оркестром, хором. Это особенно почувствовалось вскоре, когда она выступила в концертном исполнении «Тоски» под управлением Е. Светланова. И тем не менее ограничение только оперным репертуаром всегда таит опасность одностороннего развития певца. Крупность сценических масштабов, особенно в драматических партиях, может иной раз повлечь невнимание к деталям, столь важным в музыке, к тонкой проработке музыкального рисунка. Концертная же эстрада безгранична по возможностям, которые она предоставляет исполнителю. При репертуарной бедности наших театров, в которых почти не звучат Моцарт, Бетховен, Глюк, Вагнер и многие другие композиторы, эстрада служит той «лабораторией», где певец овладевает различными стилями, умножает и шлифует свое мастерство, развивает свой творческий интеллект.

Тамара Милашкина обладает большим талантом, который сказывается не только в исключительной вокальной одаренности, но и в живом, искреннем чувстве, той особой «хватке», которая отличает подлинно художественные натуры. Все вместе и составляет то, что Станиславский считал высшим даром артиста, — обаяние. Артистизм певицы безотказно воздействует на аудиторию, и каждая встреча ее со слушателями предполагает обогащение их новыми впечатлениями.

Пожелаем же талантливой певице новых концертных программ и новых успехов на ее бесспорно счастливом творческом пути.

Е. Андреева

СОЛИСТЫ ФИЛАРМОНИИ

Велика и многообразна просветительская деятельность филармонии. Десятки лекториев, университетов музыкальной культуры, сотни тематических концертов несут музыкальную культуру в самую широкую аудиторию.

Для своей деятельности филармония издавна располагала кадрами хорошо зарекомендовавших себя певцов. Но «вокальный век» короток, и в последние годы состав солистов значительно обновился за счет недавних выпускников музыкальных вузов. Каков же художественный уровень этих певцов, каковы их вкусы и симпатии? Об этом рассказали концерты солистов филармонии, проведенные в залах столицы.

На одном из них (зал Института имени Гнесиных) выступили молодые певцы Майя Шамиш, Виктор Рыбинский и Михаил Райцын.

Наиболее стройную и музыкально оправданную программу показал воспитанник Московской консерватории Рыбинский, исполнивший наряду с классическими произведениями Даргомыжского, Балакирева, Мусоргского сочинения советских авторов — Г. Свиридова и А. Николаева. Такое построение программы позволило исполнителю раскрыть преемственность и эволюцию средств музыкальной выразительности в русской вокальной музыке, начиная от «великого учителя музыкальной правды» до наших современников.

Как артист Рыбинский очень самобытен. Не обладая особой силой голоса и обаянием тембра, он тем не менее добивается большой впечатляемости. Происходит это потому, что он знает, «про что» поет, и стремится убедить слушателя в правильности своего замысла. Певец мало склонен к лирической исповеди. Ему ближе эпический монолог, жанровая сцена, авторский комментарий к поведению героя.

Это определило удачи и неудачи программы. Так, очень убедительно и интересно были раскрыты балладно-эпические сочинения: редко появляющийся на концертной эстраде «Палладин» Даргомыжского и «Сон» Балакирева. Певец сумел заинтересовать этими произведениями аудиторию, раскрыв их поэтическую, философскую масштабность. Великолепно были интерпретированы Рыбинским также жанровые картинки. Особенно сильное впечатление произвел «Семинарист». Характеру героя артист придал черты забитости и приниженности, сняв некоторую «разгульность», бытующую в трактовке этой песни. В очень интересной песне Николаева на стихи из немецкой народной поэзии «Хозяин и подмастерье», спетой в целом выразительно, Рыбинский излишне театрализовал сюжет, применив в характеристике хозяина прямое звукоподражание. Подобный же «пережим» помешал артисту убедительно раскрыть арию Мельника из «Русалки» Даргомыжского. Право же, не стоит настолько обытовлять образ, чтобы заменять пушкинский текст жаргонным говором: «Вот хош бы ты» — или позволять себе излишнюю жестикуляцию на концертной эстраде.

Ярко, сильно и убедительно прозвучал «Рассказ о бегстве генерала Врангеля» из «Патетической оратории» Свиридова. Стихи Маяковского как литые легли на музыку благодаря очень лаконичной, простой и весомой манере исполнения. Но, как уже было сказано, малая склонность певца к лирической исповеди помешала полноценному воплощению таких сочинений, как «Элегия» Даргомыжского или песни из есенинского цикла Свиридова. Артисту явно не хватило вокальных красок и в «Трепаке» Мусоргского. Все же выступление Рыбинского оставило отрадное впечатление благодаря высокому уровню музыкальной культуры и проникновению в суть исполняемых сочинений. Умный, одаренный певец несомненно займет достойное место в ряду советских камерных исполнителей.

Программа другого молодого певца — Райцына — поначалу несколько настораживала. В ней по соседству с Шостаковичем и Бриттеном стоят имена Бизе и