Выпуск № 7 (452) | 1976 - страница 48

чал в свои программы. Но в сфере романтической музыки репертуар его был очень большим.

Искусство Брюшкова знакомо слушателям почти всех крупных, а благодаря многочисленным гастрольным поездкам и отдаленных городов Советского Союза. Его концерты проходили и за рубежом: в городах Финляндии, Австрии, Польши, Венгрии, Румынии, Югославии, Индии, Ирана. Юрий Васильевич был членом жюри многих международных конкурсов.

Концерты Брюшкова пользовались неизменным успехом не только у знатоков, но и у самой широкой публики, потому что его искусство, было по природе своей очень общительным. У публики возникало чувство родства с художником, тот контакт, который давал ощущение приобщения к «некоему волнующему секрету», известному только артисту и слушателю.

Нельзя не сказать и о громадной просветительской деятельности, которой Юрий Васильевич отдавал так много сил, в частности во время Великой Отечественной войны, когда он постоянно выступал в составе концертных бригад и на родине, и за рубежом (1944 год — Иран, Польша). Много позже в 60-е годы Брюшков совершил труднейшие концертные поездки по городам Сибири, Камчатки, Поволжья, Украины, Прибалтики. Возвращался он оттуда обновленным, полным размышлений и новых планов.

...Незабываем один из последних концертов Брюшкова — фортепианный вечер, посвященный творчеству Шопена, состоявшийся 19 марта 1967 года в Большом зале Московской консерватории. Исполнялись Фантазия f-moll, Скерцо b-moll, Соната b-moll, мазурки, вальсы, семь этюдов. Осталась в памяти реакция слушателей, охваченных ощущением праздничности происходящего. Это было каким-то общим чувством очищения от обыденного, просветления, приобщения к красоте, подлинному искусству.

*

Исполнительская деятельность Брюшкова постоянно обогащала его как педагога.

Начав преподавать в 1939 году в Центральном заочном музыкально-педагогическом институте в Москве, Юрий Васильевич с 1942 года совмещал исполнительскую деятельность с педагогической, обучая студентов Московской консерватории по классу специального фортепиано (по 1948 год), а с 1948 по 1951 год с методической работой в Министерстве высшего образования (начальник отдела вузов искусств). Все дальнейшие годы его жизни были связаны с Ленинградской консерваторией.

Представитель прославленной московской пианистической школы, Брюшков был верен ее идеалам и в своей педагогической работе. В процессе обучения он прививал ученикам умение услышать саму музыку, почувствовать эмоциональный склад произведения, обязательно добивался гармонической ясности фактуры, прослушанности каждого звука, певучести пассажей. Одной из ежедневных педагогических задач была выработка естественности прикосновения к инструменту, певучести и глубины тона, полного освобождения корпуса. И все это во имя искренности и значительности интерпретации музыки.

Педагогическая деятельность Юрия Васильевича — это постоянные творческие поиски. В ежедневном своем труде он стремился привить студентам навыки самостоятельной работы. Для преподавателя, считал он, важно оградить ученика лишь от крайностей интерпретации. Широта ума, терпимость к различным мнениям были отличительными качествами Брюшкова как человека и музыканта. Он не старался навязать студентам что-то свое, а как бы «наводил» ученика на мысль, которая становилась его мыслью, его желанием: так исчезала опасность подражания. Много труда Юрий Васильевич вкладывал в то, чтобы раскрыть личность студента, сохранить ее своеобразие. Занимаясь на уроках выработкой тончайшей педализации, разнообразного звукоизвлечения, он умел показать, как можно все это применить в различных произведениях, учил обобщать свои наблюдения; обращая огромное внимание на детали, учил главному: мудрой простоте. Юрий Васильевич особенно загорался, если исполнение оказывалось технически свободным и можно было «творить». Тут он находил совершенно невероятные, иной раз очень трудно выполнимые исполнительские задачи, но это окрыляло.

Брюшков был мастером особого rubato, необычайно естественного и изящного. Как же воспитывалось ощущение естественного rubato у студента? Помню, как в первые месяцы моего творческого общения с Юрием Васильевичем в аспирантуре Ленинградской консерватории я пыталась разгадать тайну особого ритмического очарования, присущего его игре. Ее нельзя было разгадать при помощи математического анализа; пытливый ученик со временем начинал улавливать ритмически-интонационные принципы исполнения благодаря великолепному показу на уроках.

Не надо думать, что педагогические принципы Брюшкова можно было постигнуть толь-

ко через таинственные каналы подсознания. Даже в выработке труднейших закономерностей внутреннего «живого ритмического дыхания» (Игумнов) Юрий Васильевич умел быть конкретным, скажем объясняя закономерности агогики в cis-moll’ном Этюде Скрябина из ор. 24 или предостерегая от неграмотной, так называемой «неограниченной» ритмической свободы в первой части Третьей сонаты Скрябина. Идеал виделся ему в сочетании точности и свободы волевых триолей главной партии (особенно первых триолей в начале каждого четного такта), в небольшом расширении темпа главной партии в репризе первой части, отчего образы становились более значительными, выпукло начинала звучать каждая нота. Иногда он прибегал к метким сравнениям, например: «Представь пружину, которая растягивается и сокращается, а длина проволоки остается неизменной».

Одной из характерных особенностей каждого урока было пристальное и постоянное (первокурснику иногда казавшееся придирчивым) внимание к ритмико-артикуляционной точности. Неустанно воспитывал Юрий Васильевич одно из таких важных, но и трудно вырабатываемых качеств, как умение определить темп. Считая, что чувству времени в исполнительстве научить нельзя, он тем не менее находил различные пути для того, чтобы развивать его в своих учениках, сопоставляя части произведений, как крупные, так и малые (внутри построения), советуя и сопровождая это образным показом, отыскивал уравновешенное, не слишком медленное движение в медленных частях и сдержанные, лишенные торопливости темпы в быстрых. Правда, когда сам Юрий Васильевич играл быструю музыку (например, Второй и Четырнадцатый этюды Шопена, f-moll’ный Этюд Листа из Трех концертных этюдов, b-moll’ную Прелюдию Шопена), благодаря ровности и филигранности звуковедения создавалось впечатление беспредельной скорости.

Выработке чувства темпа, необходимого для данной пьесы, в огромной степени помогало установившееся в классе Брюшкова правило непременного проигрывания в начале урока всего выученного произведения. Благодаря присутствию Юрия Васильевича (так мне всегда казалось) многое начинало становиться на свои места. По ходу игры он начинал дирижировать, иногда напевая, подчеркивая энергичными движениями рук динамические оттенки.

При всей, повторяю, профессиональной точности, даже скрупулезности в отделке деталей произведения, в педагогической работе Юрия Васильевича никогда не было ничего от нудного «копания», мелочности. Он с иронией встречал добросовестные обещания студентов: «Вот выучу технически, а потом...» «А когда художественно?» — следовал вопрос, произносимый с такой интонацией, что становилась понятной бессмысленность подобного «метода» изучения музыки.

В своем стремлении раскрыть индивидуальность студента Юрий Васильевич всегда был последователен. Это выражалось и в подборе репертуара, в который нередко включались произведения, не соответствовавшие «амплуа» студента, но способствовавшие его росту, расширению кругозора.

Вообще педагогический репертуар Брюшкова был очень широк. В классе проходились многие произведения Баха, Листа (чаще других — Соната h-moll, «После чтения Данте», этюды, некоторые рапсодии), Шумана, Грига, Дебюсси и, конечно, многие произведения Шопена. Обработки Шуберта — Листа, так необыкновенно поэтично звучавшие у самого Брюшкова (особенно «Маргарита за прялкой», «Мельник и ручей», «Утренняя серенада», Баркарола), доверялись студентам несколько реже.

Пробным камнем пианистических и общехудожественных способностей ученика, материалом для его дальнейшего совершенствования служили сонаты и концерты Бетховена, одного из любимых композиторов Юрия Васильевича. Целиком из произведений Бетховена составлялись программы классных вечеров. Звучали также Моцарт, Гайдн, Скарлатти, композиторы современности: С. Прокофьев, Д. Шостакович, А. Хачатурян, Д. Кабалевский, Ан. Александров, ленинградский композитор Дм. Толстой, из зарубежных — Б. Барток, С. Барбер.

Изучая со студентом то или иное произведение, Юрий Васильевич стремился помочь ученику не только найти закономерности звучания, архитектонику данного музыкального целого, особенности «почерка» автора, но и почувствовать это произведение «своим», выразить через авторское — свое: постигая чужое, выражать себя.

Если в целом образ произведения был почувствован, понят правильно, начиналась кропотливая, очень подробная работа над уточнением звукового решения (так, например, в первой и особенно третьей частях Фантазии C-dur Шумана Юрий Васильевич помогал мне заметить и «высказать» мельчайшие гармонические детали, выявить сокровенный смысл каждого извива мелодических контуров). Брюшков намеревался сделать подробный анализ нескольких произведений, но успел на-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание