лабляет социальное звучание оперы, акцентирует оттенок личной драмы, снижает главное, трагедийное начало «Горцев». Неожиданная «камерность» финальных сцен явственно диссонирует со всем характером произведения, в котором хор по значению и мест не уступает ни одному из действующих лиц, ни даже всем им вместе!

В нечеткости понимания жанровой природы сочинения Чалаева заключен основной, на мой взгляд, изъян этой в целом бесспорно удачной и значительной работы театра ¹. Колебания от героико-революционной с национальным колоритом постановки к лирико-психологической бытовой драме и к опере-трагедии сказались в несколько «общем», расплывчатом облике спектакля в целом, в его отдельных — режиссерском, художественном, музыкальном — компонентах в особенности.

«Горцы» Чалаева — сценически и музыкально — свежее, живое, очень жизнеспособное явление, которое еще должно привлечь внимание наших музыкальных театров. В новых прочтениях, вероятно, будут открываться новые и сильные и слабые стороны этого сочинения, исчезнут мелкие погрешности либретто, отшлифуются некоторые сюжетные ходы, мотивировка поступков и т. п. Припоминая отдельные драматургические неловкости фабулы или неровности музыкального повествования, я хотел бы отличить то, что, будучи несовершенным само по себе, не меняет существа общей картины и даже стушевывается на ее фоне, от того, что действительно нарушает гармонию целого, противоречит всей его сущности. Таким, наиболее крупным просчетом представляется мне с драматургической, сценической, музыкальной — со всех сторон — сцена смерти Раджаба. Нужно признать, что этому герою и в целом не повезло. Его образ наименее удался авторам, характер остался не раскрыт, едва обозначен. Это жаль, потому что Раджаб, несомненно, важен для центральных идей оперы, важен для понимания Тапы, к которому он так близок, с которым всегда безоговорочно вместе. Он мог бы высказать многое, мог раскрыть жизненную философию горского крестьянина. Этого сильно недостает в «Горцах», а Тапа очень скуп на слова. Повод и место высказаться встречались Раджабу много раз, но... только не в сцене с Абдурахманом! Этот эпизод, мне кажется, совсем лишний, ненужный. Он не является необходимым звеном в драматургическом развитии оперы, музыка здесь тоже лишена яркости и значительности.

Образ Абдурахмана в этой случайной встрече не становится богаче ни после его внезапной «сердечной откровенности» («Посватаюсь я к сестричке твоей Баху!»), поскольку об этих его устремлениях мы знаем еще с начала предыдущей картины, ни после признания в убийстве Измаила, ни, наконец, после убийства Раджаба. Не становится полнее и характеристика Раджаба, до последнего мгновения одержимого все той же мыслью о мести. Причина его гибели тоже сказывается совершенно нелепой: Абдурахман идет на убийство будто бы только из-за того, что Раджаб увидел и узнал на нем кинжал Измаила (это, кстати, резко ослабляет эффект «узнавания кинжала» Тапой в финале оперы). Но разве с самого начала смерть сыновей Хартума не входила в планы Абдурахмана и Шахмардана?! Так и кажется, что авторы не знали, как поступить с Раджабом, и вот случай помог.

Смерть от кинжала, мучительная и страшная, на сцене почти всегда выглядит как-то бутафорски-неправдоподобно, и каждый раз в театре мне хочется, чтобы в этот момент, прежде чем Абдурахман, подбоченясь, откинет нечаянно край бурки и Раджаб «увидит» (темной ночью, когда и лица-то без огня не узнать!) кинжал, — чтобы кто-нибудь пришел и помешал всему дальнейшему. А еще лучше, чтобы они совсем не встречались. И пусть бы Раджаб блуждал еще в горах. Может быть, со временем, прозрев, он обратил бы свою горячую, упорную и преданную натуру на что-то более доброе. Если же в жестоком, трагическом мире «Горцев» его гибель совсем неотвратима, то пусть о ней рассказали бы нам оставшиеся в живых...

*

«Лакские песни» были для Чалаева обретением собственного голоса, в них выяснялось отношение художника к народному искусству и современному художественному ремеслу, технике композиции, в них осваивалась позиция для дальнейшего самостоятельного движения. Теперь он нашел свою самобытную манеру вокального оперного письма, создал впервые образ старого дагестанского крестьянина в музыке — подлинно трагический характер, наконец, создал национальную оперу-трагедию.

Песни свидетельствовали о рождении музыканта, о совершенстве и своеобразии его слуха, опера — о гражданской, мировоззренческой зрелости художника, способного с позиций революционного гуманизма отражать в своем искусстве важнейшие темы жизни. И потому, как ни трудны сравнения, я не побоюсь

_________

⁷ Ее оценке посвящена большая часть всех перечисленных выше статей. После показа спектакля в Махачкале большая группа его создателей была удостоена почетных званий и наград.

утверждать, что «Горцы» знаменуют успех Чапаева более полный и многозначительный, чем «Лакские песни».

Успех сладок. Начало признания, первая слава ставят художника перед выбором. Слава требует жертв. Можно удержать ее, законсервировать свои первые находки, канонизируя их, на разные лады повторяясь и перепеваясь, в чем-то, может быть, расширяя и углубляя уже проложенную колею. Так бывает часто. Это путь, скажем так: вполне естественный, и вряд ли следует видеть в нем нечто предосудительное. Соображения о сохранении своей самобытности, о цельности стиля, о достигнутой зрелости и тому подобном всегда были и будут здесь моральной поддержкой и опорой.

Но есть и другой путь. Не оглядываясь на былые удачи, не полагаясь на проверенные, надежные, собственным трудом добытые средства, двигаться к новым целям, к новым, для окружающих неожиданным, успехам.

По природной сущности художнической и человеческой натуры Чапаеву предстоит идти вторым путем, путем силы, мужества и самоотречения, если сам он не пожелает изменить своему предназначению. В «Четырех притчах» Эффенди Капиева, любимого писателя и соплеменника Чапаева, есть слова, которыми я хотел бы кончить. Слова эти обращены к поэту:

Волчий голод и волчья смелость да будут присуши тебе в жизни!.. Стремись всегда вперед! Пусть ты один и не знаешь дороги: тому, кто видит впереди город, не нужен проводник. Не беда, что за каждым углом тебя будет подстерегать смерть, не беда, что позади остаются лакомство и уют... Не оглядывайся! Пусть каждая капля твоей крови рвется вперед. Только вперед!

М. Элик

НОВАЯ КАНТАТА СВИРИДОВА

Памяти А. Т. Твардовского

От нового сочинения Г. Свиридова, впервые прозвучавшего в Москве нынешним летом, — «Весенней кантаты» для хора и оркестра на слова Н. А. Некрасова — веет воистину весенней свежестью, дыханием жизни, наливающейся упругой, молодой силой расцвета. Целомудренно строгое в своем ярком убранстве, сжатое и емкое, с богатейшим смысловым подтекстом, это произведение развивает особенности письма, характерные для творчества композитора последнего десятилетия, органично вплетаясь в круг «Курских песен», есенинских хоров a cappella и «Деревянной Руси», «Песен о России» на слова А. Блока и многих других, еще не обнародованных циклов и отдельных песен.

Трудно бывает точно указать, где у художника, особенно такого внутренне цельного, как Свиридов, пролегает граница между знакомым, ожидаемым — и неожиданным, между вариантом уже открытого — и только что добытым, первозданным. Скорее всего, одно прорастает сквозь другое, составляя нерасторжимый сплав.

Некрасов — новое для Свиридова имя, но только имя: и некрасовский мотив поэта-гражданина, облюбованный композитором, и близкая некрасовской поэтика народной песенности, тема родной природы проходят сквозь все его творчество (от ранних романсов через Исаакяна, Есенина — до Блока и Маяковского, Исаковского и Твардовского), играя разными гранями лирики и патетики, мужественно сдержанными и общительно открытыми. Поэтому появление имени Некрасова в веренице русских поэтов, спетых и воспетых Свиридовым, воспринимается как закономерность.

Муза Некрасова не слишком избалована вниманием композиторов, — на это, удивляясь и сетуя, еще в год столетнего юбилея поэта обратили внимание, каждый по-своему объясняя причину явления, Б. Асафьев, В. Каратыгин, А. Коптяев. Не много откликов породила она и за последние пятьдесят лет, — по крайней мере, таких, которые стали бы вровень с жемчужинами Мусоргского, Бородина или Рахманинова; лучшее, что здесь создано, относится, скорее, к истории, чем к современности. «Словно бы завеса какая опустилась между текстами Некрасова и русским мелосом: его песни, пока, не коснулись русской музыки до глубин ее», — писал Б. В. Асафьев: мало кому удалось передать музыку некрасовских стихов, «их образность, их напевность, их звуковую картинность, а главное, их эмоциональную выразительность, требующую от композитора музыки, музыки и музыки, как живо-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

М. Элик

НОВАЯ КАНТАТА СВИРИДОВА

Памяти А. Т. Твардовского

Содержание