выражая, глубокое раздумье, жгучую скорбь, картины одушевленной природы, апофеозы великих битв, мятежность романтической души, напряжение, героической воли, через страдания и борьбу рвущейся к победе, благоуханный лиризм, «фаустианские» кошмары и озарения, ослепительное торжество человеческого разума, — короче, аккумулируя и излучая несметные духовные богатства!

Разные нисходящие секунды, разные интервалы восхождения, разные ступени лада, разные гармонии — различий сколько угодно, но разве не единое философское зарево освещает все эти поиски и вдохновения, все эти вздохи и порывы — диалектику гуманизма в формуле из трех звуков?!

Обращаясь к музыке Скрябина, мы очень скоро замечаем, что мотив вопроса неотступно преследует его воображение. Так, в одной из эскизных тетрадей находим отрывок мелодии, представляющей собой цепь мотивов вопроса с характерной поэтической надписью: «Зачем, куда стремишься, мятежный дух?»¹¹. Особенно знаменательно появление мотива вопроса в крупнейших композициях: и в Фортепианном концерте (почти сразу же), и во Второй симфонии (ядро второй, стремительной части), и в Третьей симфонии (ядро второй, «насладительной» части). По поводу Третьей симфонии можно добавить, что величественная тема, открывающая ее («Я есмь!»),— это мелодико-ритмическая трансформация... шумановской грезы «Warum?». От робкого «Warum?» из «Фантастических отрывков» до грандиозной «Божественной поэмы» — разве это не подвиг фантазии, преображение не космического масштаба?!

Точно так же и тема самоутверждения в целом выступает вершиной колоссального музыкально-исторического процесса. Из ее выдающихся предшественниц можно назвать, например, тему юного полубога Зигфрида в тетралогии Вагнера «Кольцо нибелунга», маршевую (квартовую) тему из Скерцо «Патетической симфонии» Чайковского. У самого Скрябина образ наиболее близкий теме самоутверждения находим в финальном гимне Первой симфонии «Слава искусству, во веки слава!». (Недаром В. И. Сафонов — видимо, вполне серьезно — назвал эту симфонию «новой библией»!) В симфонии как будто совсем другая мелодия, но пристальный взгляд открывает удивительное сходство: три восходящие кварты, сцепленные двумя нисходящими секундами, и затем поступенный спуск (одиннадцать звуков, как и в первом проведении темы самоутверждения) — какое поразительное предвосхищение!

Но вернемся к эскизам «Экстаза».

В том виде, как тема самоутверждения изображена здесь¹², в издании «Экстаза» нигде не встречается. Многие признаки говорят о том, что это, очевидно, один из самых ранних ее вариантов. Три стремительных квартовых броска и прямой (строго поступенный) хроматический спуск — этого в эскизе еще нет. Контуры темы словно затушеваны, ее энергия кажется рассредоточенной в ритмически мелких мотивах и отчасти напоминает ранний образец экстатических вдохновений Скрябина — знаменитый, всеми любимый Этюд ор. 8 № 12: нервный взлет в пределах уменьшенной октавы с задержанием в конце, на гребне волны (при этом ритмическая формула первой фразы этюда генетически восходит к Этюду ор. 10 № 12 Шопена и, еще дальше, к «Патетической сонате» Бетховена).

Но интересны не только упомянутые связи с прошлым; еще более интересны связи этого эскиза с будущим, а именно с разными (по содержанию диаметрально противоположными) образами, откристаллизовавшимися в окончательной редакции. Первые два такта, — несомненно, ядро будущей темы самоутверждения (порывы — цепь восходящих бросков, начатых квартой), концентрат энергии, воли; третий же такт — ядро пленительных лирических оазисов, более всего связанных со второй темой побочной партии (вздохи — цепь нисходящих секунд), особенно нежных и утонченных в коде (см. в печатном издании цифру 31 — Charmé и далее). Другими словами: то сочетание утонченности (лирики) и грандиозности (героики), которое, как в зерне, содержится в самом мотиве вопроса и которое было идеалом Скрябина при создании «Поэмы», — здесь, в пер-

_________

¹¹ См.: № 89, л. 4.

¹² № 108, л. 4.

воначальном тематическом эскизе, зарождается в рамках единой музыкальной мысли, лишь впоследствии реализуемой в разных темах.

Эскизы, то есть самые первые искры творческого процесса, непреложно убеждают: глубочайшее философское единство, предельная мелодическая концентрация, раскаленная плазма музыкальной мысли, которая лишь в процессе диалектической игры преображается в разные состояния, — вот что характерно для гениальных озарений Скрябина.

И второй эскиз¹³: тема самоутверждения в генеральной кульминации:

И тональность (до мажор), и регистр (от конца малой октавы до середины второй), и число тактов (если только в эскизе, ввиду иной формы записи, умножить число тактов на два), и мелодико-ритмический рисунок первой половины — все совпадает с печатным изданием «Поэмы» от начала Maestoso до цифры 41. Но заключительные такты эскиза Скрябин отбрасывает! И в генеральной кульминации, и в сверхгенеральной (последней) ему нужна не голая фанфарность, а наивысшее дерзновение, наивыгшее борение страха и восторга! В последних тактах «Поэмы» все средства (интервалика и расположение самого мотива, лад, тональность, гармония, регистр, тембр, динамика) брошены на то, чтобы придать кульминационному мотиву наивысший лирический трепет и героический блеск!!

Рискнем же сказать, что подобно тому как любая физическая энергия укладывается в формулу Эйнштейна, так солнце музыкальной энергии играет, сверкает в бриллиантовой капле — в мотиве вопроса-ответа, венчающем «Поэму экстаза»...

М. Морозова

Из воспоминаний

Имя Маргариты Кирилловны Морозовой (урожд. Мамонтовой, 1873–1958) — жены, крупного фабриканта М. А. Морозова — стоит в ряду имен таких известных русских меценатов, как П. М. Третьяков, С. И. Мамонтов, М. П. Беляев и другие, сыгравшие заметную роль не только в судьбах отдельных выдающихся представителей отечественной культуры, но и в художественной, концертной, театральной жизни Москвы и Петербурга в целом.

Салон Маргариты Кирилловны был знаменит тем, что в нем встречались музыканты, художники, писатели, артисты, философы различных поколений, многие из которых теперь составляют гордость русской культуры. Общение с ними — будь то маститые, уже прославленные деятели или молодые, лишь подающие надежды таланты — оставило глубокий след в сознании Морозовой, широкообразованной и одаренной натуры. Не мудрствуя лукаво она поведала о том, чему свидетелем ей посчастливилось быть. Одна из глав ее обширнейших мемуаров посвящена А. Н. Скрябину эту главу мы и предлагаем вниманию читателей с некоторыми сокращениями. Публикуемые воспоминания написаны задолго до выхода в свет собрания писем Скрябина в которое вошли и письма, адресованные им Морозовой. Некоторые из них частично цитируются в настоящей главе. Автограф ее, как и всех мемуаров Морозовой, хранится в Москве, в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ф. 1956, oп. 2, ед. хр. 12).

Зимой 1895/96 года я познакомилась с А. Н. Скрябиным. Его привез к нам В. И. Сафонов, директор Московской консерватории, его учитель и друг. Василий Ильич уже задолго до этого много говорил нам о своем ученике как о большом таланте, называя его «русским Шопеном». Сафонов не только восхищался Скрябиным, но и любил его и даже «носился» с ним. Мы, заранее уже подготовленные, очень обрадовались появлению Василия Ильича со Скрябиным. Это было в один из воскресных дней, когда у нас (так было в течение многих лет) собиралось к завтраку большое общество. Скрябин вошел очень скромно (в его манере здороваться была даже церемонность) и сел в стороне. Я его внимательно в это время разглядывала, но, конечно,

_________

¹³ № 118, л. 1.

_________

¹ «А. Скрябин. Письма» Сост., ред., предисл. и примеч. А. Кашперова. М., 1965.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Морозова

Из воспоминаний

Содержание