Выпуск № 1 (386) | 1971 - страница 50

фессор отлично чувствовал аудиторию и чутко реагировал на различные колебания в ее настроениях. Так, заметив утомление и некоторую рассеянность, обычно во второй половине занятия, он незаметно делал небольшое отступление в пределах данной темы в виде какого-либо юмористического фрагмента, оживлявшего рассказ С самых первых шагов студенческой жизни Грубер настраивал нас на серьезное научное отношение к любой теме, любому поручению. Нам рекомендовалась вспомогательная литература на иностранных языках, самостоятельное изучение которых таким образом всячески стимулировалось. Помнится, мы немало кряхтели и охали под «гнетом» заданий по всеобщей истории музыки. (Но теперь, я думаю, большинство из нас с благодарностью вспоминают эту «закалку» на выносливость и трудоспособность.) То очередная подготовка к конференции, которая проводилась очень основательно, с докладами, содокладами; то курсовые работы, предварительное взаимное ознакомление с ними и затем их публичное обсуждение, где каждый студент выступал попеременно и в роли автора, и в роли «оппонента»... Конечно, не все и не всегда здесь проходило гладко. Бывали случаи, когда чрезмерный полемический задор и критический запал того или иного «оппонента» болезненно воспринимался автором и, как всегда в подобных случаях, аудитория стремительно делилась на «за» и «против». В подобных случаях Роман Ильич с большим тактом и подобающей выдержкой «разнимал» противников, отдавая должное объективной ценности каждого выступления в своем заключительном слове. Страсти утихали, наступал долгожданный момент мирного подведения итогов. Все мы, естественно, испытывали чувство облегчения. Однако я не берусь утверждать, что его полностью разделял с нами и наш профессор. В то время как мы покидали аудиторию в предвкушении временной передышки, Роман Ильич скорее всего уже обдумывал и разрабатывал план и тематику наших дальнейших курсовых мероприятий.

Во многих отношениях профессор Грубер был для нас — да и, очевидно, для многих своих коллег — загадкой. Большинство профессоров и педагогов, в общем, были нам более или менее понятны. Они нередко делились с нами (или хотя бы с некоторыми из нас) своими впечатлениями о

| Впоследствии, когда я проходила педагогическую практику под руководством профессора Грубера, мне не pan приходилось слышать от него о необходимости давать отдых студентам на какомлибо материале, вносящем элемент юмора, шутки. Для этого Роман Ильич рекомендовал иметь «про запас» несколько фрагментов такого рода по каждой теме, чтобы в нужный момент их «инкрустировать» в лекцию. Правда, тут же высказывалось и предупреждение от чрезмерного увлечения этим средством разрядки, которое может привести к обратному результату — полному рассредоточиванию.

самых различных событиях как в нашей студенческой, так и музыкальной и общественной жизни. Мы приблизительно знали их интересы, вкусы, увлечения, даже некоторые слабости. Ну, а о Романе Ильиче не складывалось такого же определенного представления. Быть может, именно поэтому о нем слагалось бесчисленное множество легенд и забавных анекдотов. Нередко поводом для таких «дружеских шаржей» служила необычность поведения Романа Ильича в житейской обстановке, что не укладывалось в сознании людей, привыкших всех мерить своей меркой. Так, например, несмотря на исключительную занятость и явную «неспортивность» комплекции, Роман Ильич любил заниматься некоторыми видами спорта: теннисом, туризмом. Однако кое-кто из его коллег высказывал предположение, что любовь эта скорее теоретическая, нежели практическая. Дело в том, что профессор, даже отправляясь на прогулку в горы, не расставался со своими рукописями, уютно размещенными в широком поясе старинного покроя с многочисленными карманами, используя для работы моменты отдыха во время привалов.... На нас, студентов-первокурсников, Роман Ильич произвел поначалу весьма грозное впечатление. Помнится, мы пережили немало волнений накануне первой экзаменационной сессии. Многим профессор казался беспощадно строгим. Трудно было предположить, что он может вникать во всевозможные сложности студенческой жизни, принимать во внимание какие-то житейские мелочи. А ведь шел всего второй послевоенный год, и некоторые «мелочи» быта в то время оказывались почти неразрешимыми проблемами.

На консультации мы с трепетом задавали множество вопросов и лихорадочно записывали ответы. ЛАы ждали от нашего руководителя строгих наставлений, что-нибудь вроде того, как надо, не покладая рук, денно и ношно готовиться к экзамену до последнего часа. Велико же было всеобщее удивление, когда Роман Ильич после обстоятельных ответов на наши вопросы неожиданно заулыбался и заговорил даже с несколько непривычной поспешностью, словно вспомнив что-то важное, о чем чуть было не забыл сказать, — он советовал нам ни в коем случае не сидеть ночами, не брать в руки учебники и конспекты накануне экзамена, а пойти на каток или на лыжную прогулку и вообще забыть обо всем на свете, и прежде всего — о сессии. По крайней мере, голова будет свежая, выразил он единственную на

дежду... На экзаменах профессор Грубер проявлял'

удивительную мягкость, терпеливость и особую тактичность. Иногда он даже пытался «вытащить» растерявшегося студента наводящими вопросами и подбадривающими репликами. Некоторым это казалось неожиданным, следствием случайно хорошего расположения духа. Однако, насколько я помню, Роман Ильич никогда не выказывал признаков «плохого расположения духа». Он обладал редким для педагога и научного деятеля свойством характера: не раздражаться и не реагировать болезненно, не по-деловому на любую, даже умышленно предвзятую и заведомо несправедливую критику. Терпимость и необычная корректность Романа Ильича, казалось, не имели предела. Некоторые считали это особой тактикой. Я же убедилась впоследствии, что такое исключительно выдержанное поведение было продиктовано сугубо принципиальным, научно-педагогическим подходом, стремлением обращать внимание прежде всего на суть высказанного, а не на форму, в которую оно по той или иной случайной или преднамеренной причине вылилось. И даже если кто-либо и хотел как-то «уколоть» его, то это, говорил он, только на пользу, ибо никто так не помогает нам разобраться в истинных достоинствах и недостатках наших трудов, как самые яростные противники. Уж они-то не пропустят ничего, от их «бдительного» ока не ускользнет ни одна деталь и мелочь. Это самые ценные рецензенты. Ну, а на тон их высказывания не стоит обращать. внимания. Он считал, что именно такое трезвое, деловое восприятие любой критики необходимо воспитывать в себе.

Грубер делал все от него зависящее, чтобы дать возможность своим ученикам как можно более творчески проявить себя и одновременно .получить «максимум» от занятий в индивидуальном классе. Учебные интересы студентов приравнивались к его собственным, личным научным интересам: Кому-либо нужна была редкая книга — Роман

Ильич брал ее по своему «Докторскому» абонементу в Ленинской библиотеке (иногда, к слову сказать, подбор нужной литературы занимал у него не один час). Возникала необходимость изучить какие-то материалы или спектакль, показанный в другом городе, — шел к А. В. Свешникову и добивался невозможного — командировки для студента, несмотря на великое негодование консерваторского главбуха. Нужно было перевести на русский язык нужную студенту статью — Роман Ильич поднимал на ноги всех библиографов. И делалось это просто, без шума, без лишних слов. Чаще всего о профессоре Грубере говорили как о человеке чуть ли не деспотичном, когда речь шла о достижении какой-либо поставленной перед собой задачи. Но в жизни он был очень добродушным, порой даже кротким. Вспоминается случай из нашей консерваторской жизни, который, как мне кажется, говорит сам за себя.

Первомайская демонстрация пятидесятых годов. Тогда на нее собирались рано утром, а по домам расходились где-то после трех-четырех часов дня. Роман Ильич в теплую солнечную погоду неизменно приходил в высокой белой панаме колпаком и светлом костюме. Как всегда, в карманах его пояса лежали рукописи. Как только колонна, двигавшаяся по улице Герцена черепашьим шагом, останавливалась, Грубер занимал более или менее устойчивую позицию у стены ближайшего дома и, вооружившись карандашом или ручкой, углублялся в чтение, время от времени делая какие-то пометки. А вокруг бушевало веселье, звучали песни, шутки, затевались шумные игры. И вот во время одной из таких остановок кому-то пришла в голову мысль вовлечь Романа Ильича в обшее веселье. Поколебавшись немного, группа молодых людей (ныне, очевидно, весьма солидных музыкальных деятелей) не спеша, но довольно решительно двинулась в сторону профессора, одиноко стоящего у стены под прикрытием своих рукописей и надвинутой для защиты от солнца почти на глаза панамы. В ответ на деловито-вежливую реплику «нападающих»: «Разрешите, пожалуйста, Вас побеспокоить» — он беспрекословно позволил снять с себя панаму, очки и несколько раз подбросить в воздух свою довольно грузную фигуру. После того как все атрибуты и их владелец были водворены на прежнее место, молодые люди, отчасти удовлетворенные, но больше смущенные безропотностью своей необычной «жертвы», смешались с демонстрантами, а Роман Ильич, как будто ни в чем не бывало, продолжал работать... Небезынтересно, как мне кажется, вспомнить ту атмосферу взаимной заинтересованности, которую Роман Ильич умел создавать и в индивидуальном классе, и в . аспирантской, группе. . Как правило, каждый из учеников его класса

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание