Выпуск № 1 (386) | 1971 - страница 39

И. Зетель

СВОЙ ПУТЬ

Прошло уже восемь лет с той поры, когда Всесоюзный конкурс пианистов подарил нам яркий талант Рудольфа Керера. Артист с четко очерченным творческим лицом, пианист, умеющий подчинить аудиторию своей исполнительской воле, Керер уже тогда привлек к себе всеобщее внимание. Время — самый объективный из судей — доказало, что Керер не стал, подобно иным лауреатам, «калифом» на сезон-другой. Достойно выдержав бремя нахлынувшей славы, он занял свое — и притом заметное — место в шеренге ведущих советских пианистов. Интенсивная концертная деятельность Керера сегодня уже имеет обширную географию: гастроли по многим республикам и городам Союза, зарубежные турне... Имя Керера не сходит с московских афиш: сольные программы, постоянные выступления с лучшими оркестрами. Одновременно участие в «Московских звездах» и других фестивалях, записи, класс в консерватории, съемки на телевидении, работа над фильмом «Аппассионата», где Керер предстал в роли И. Добровейна, — поистине многообразная деятельность... «Уследить» за всем этим вряд ли возможно, тем более — музыканту, не живущему в Москве. И все же многочисленные встречи с искусством Керера в столичных залах, в городах Урала, где он не раз выступал с «сериями» концертов, пристальное внимание к его записям, беседы с ним — все это позволяет поделиться некоторыми наблюдениями о творческом пути артиста, о тенденциях, заметных в его своеобразном и значительном искусстве. Когда доводится встречаться с интересным человеком не повседневно, то новые черты в знакомом облике «со стороны» как-то приметнее... С каждым из крупных исполнителей у нас нередко ассоциируются произведения, в которых артист особенно запомнился при первой встрече. Интерпретация Керером вагнеровской увертюры к «Тангейзеру» (в транскрипции Листа), вызвавшая единодушное признание в дни конкурса, запомнилась как одно из «чудных мгновений» исполнительства. Привлекали масштабность прочтения, оркестралыюсть звучания, но особенно покоряла стихийная сила пианизма. Казалось, для Керера не существует технических преград. Сегодняшних слушателей отнюдь не просто ошеломить подобной «сверхнепринужденностью» пианизма. Говоря откровенно, автору этих

строк, как и многим, казалось тогда, что именно виртуозный «уклон» и определит дальнейший концертный путь Керера. (Виртуозный — отнюдь не в негативном смысле. Не следует забывать, что из-за слишком острых критических стрел это понятие нигде, пожалуй, кроме музыки, не приобрело столь подчеркнуто «сомнительного» оттенка.) Большого виртуоза в Керере признали единодушно. Керер-художник сразу вызвал жаркие споры, разноречивые суждения — от самых восторженных до весьма сдержанных, а то и откровенно критических. Впрочем, в этом сказалась не только неоднородность аудитории, но и довольно пестрый, неровный «рельеф» исполнения конкурсной программы самим Керером. Наряду со значительными и впечатляющими удачами вряд ли, скажем, могла в полной мере удовлетворить передача пианистом произведений Глазунова и, особенно, Чайковского, требовавших большей поэтичности и акварельной тонкости высказывания. Иногда крупный план, масштабность игры, к которым явно тяготел артист, недостаточно подкреплялись отточенной проработкой деталей. Словом, после конкурса не было недостатка в прогнозах и спорах: как дальше будет развиваться сильное и своеобразное дарование Керера? Многим думалось, что Кереру — уже сформировавшемуся музыканту — все же вряд ли дано, даже при обогащении концертным опытом, открыть новые дали в своем искусстве. Пианист, к счастью, обманул ожидания тех, кто увидел его спокойно шествующим по уже проторенной дороге мастера-виртуоза. Он предпочел нелегкий путь поисков своей «синей птицы», углубления своего искусства, расширения его диапазона. И, каковы бы ни были неизбежные издержки творческих поисков, очевидно, что выбор оказался верным: от года к году исполнительская деятельность Керера становится многограннее и значительнее. Тому подтверждение — и не так давно прошедшие концерты в Свердловске, из вечера в вечер идущие с неизменным аншлагом, и ряд выступлений в Москве с бетховенскими сонатами, интерпретациями фортепианных концертов А. Хачатуряна, Прокофьева (Первый) и Бетховена (Пятый). Основное призвание артист видит в открытии для себя новых репертуарных «пластов». От него можно услышать: «Умираю от ре-минорного концерта Брамса — поскорее хочу его сыграть» — или: «Очень хочется выучить эти пьесы Метнера...» Проходит немного времени, и ленинградцы, а затем и москвичи слушают Концерт Брамса. Впереди, в этом можно быть уверенным, и обращение пианиста к наследию Метнера, которое сулит много интересного... Недавно слушатели

порадовались знакомству с Керером-ансамблистом: в содружестве со скрипачом В. Пикайзеном и виолончелистом Л. Евграфовым он впечатляюще прочитал Трио Г. Свиридова. Поиск, поиск — именно на этом пути артиста ждут радостные откровения и бесспорные победы. Превосходна, например, наредкость увлекательная и рельефная интерпретация Фортепианного концерта А. Хачатуряна — одна из недавних работ артиста. Сколько сочности и темперамента ощутили слушатели в игре Керера! С этим поразительно гармонировала масштабная, полная значительности мысль пианиста. Артистическая увлеченность нигде не перехлестывала через край; высокая «дисциплина чувств» позволила пианисту воплотить концерт (звучащий, к сожалению, незаслуженно редко) с почти зримой, скульптурной образностью! А передача Концерта d-moll Баха, где стройность концепции и стилистическая безупречность ощущались в каждой интонации, где все воспринималось как истинная «правда чувств»! И снова артист достиг обобщенности, желанной «крупности», не обронив ни единой детали. Все было до конца пережито, все интонировалось с редчайшим чувством меры. И оказалось, что филигранная отточенность отнюдь не противоречит масштабности, к которой постоянно тяготеет Керер. Немногие музыканты так чувствуют форму сочинений, его конструктивные опоры и особенности, как Керер. В его игре архитектоника произведений предельно ясна — ни следа фрагментарности! Артист в крупных масштабах «выковывает» форму, впечатляюще завершая и протяженные, и миниатюрные построения. Невольно вспоминаются популярные строки Блока: «Художник, твердо веруй в начала и концы» (особенно любил напоминать о них своим ученикам Г. Г. Нейгауз). «Начала» и «концы» всегда значительны у Керера — будь то «Патетическая соната» Бетховена или Вторая Прокофьева, заключения Прелюдии a-moll Дебюсси или Ноктюрна Es-dur Шопена. Это «чувство занавеса» еще более цементирует форму, завершая действие необходимой точкой. Бах, Бетховен, Лист, Шопен, Шуберт, Рахманинов, Скрябин, Прокофьев, Свиридов, Хачатурян — от. сезона к сезону репертуар артиста становится все богаче. Значительную часть своих «симпатий» Керер отдает сочинениям Бетховена, Шопена и Прокофьева — именно они главенствуют во многих программах концертанта.

Волевая собранность и мужественный «тон» музыки Прокофьева особенно близки исполнительскому почерку артиста. Уверенность поступи, властность ритмической пульсации, «взрывчатость» и динамичность образов раннего Прокофьева безупречно передаются пианистом и в

Первом концерте (к слову, одной из наиболее удачных записей Керера), и во Второй сонате, и в марше из оперы «Любовь к трем апельсинам». Красиво и просто звучат лирические страницы, скажем, в медленной части Второй сонаты; но все же богатство лирического подтекста не всегда «досказывается»; порой кажется, что Керер по отношению к такому Прокофьеву стремится быть «нейтральным». Известная сдержанность в лирике, боязнь чрезмерной эмоциональной «открытости» присущи во многом и сегодняшнему облику Керера. Жесткое самоограничение в выявлении чувств нередко сейчас связывают с якобы современными тенденциями исполнительства, в которых, как полагают, доминирует «интеллектуализм». Думается, концертная практика не дает достаточных оснований для таких — тем более, категорических — утверждений. Кроме того, ведь существуют еще (вне зависимости от «тенденций») определенные типы художнических индивидуальностей. До сих пор казалось, что эмоциональная открытость совсем не в натуре Керера (тому можно было привести немало доказательных примеров). А вот интерпретацией Концерта Хачатуряна артист внес в это сложившееся мнение убедительные коррективы.

Не проходим ли мы нередко мимо подлинных исканий того или иного артиста, стремясь видеть его в рамке раз и навсегда установленного портрета? Что касается Керера — его поиски собственного лирического голоса уже отмечены и другими знаменательными находками. Пианист играет четыре экспромта Шуберта (ор. 90) . Шубертовская непринужденность и мягкость речи чутко им уловлены. Любопытно, что более удались артисту именно оба медленных экспромта, а не виртуозный Es-dur’Hbiii (так было, во всяком случае, в свердловских концертах) . Запомнился третий из экспромтов, задушевно произнесенный. Вспомнилось: «Печаль моя светла...» Тонкое ощущение колорита, атмосфера какой-то особой безыскусственности вызывали в памяти образы нежной мечты о счастье, подернутой дымкой печали.

Подобные откровения — принципиально важные для взгляда на путь артиста — все чаще радуют в интерпретациях Керера. Вспоминается концерт в Зале имени Чайковского, приуроченный к фестивалю «Московские звезды». Программу его нельзя было назвать оригинальной — в ней преобладали сочинения более или менее постоянно звучащие в залах. Современная музыка была представлена лишь одной работой — Сонатой А. Хачатуряна (в то время — новинкой). Она как раз и оказалась наиболее характерной для исканий Керера-лирика. Медленная часть сонаты особенно привлекла красочностью.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание