Выпуск № 1 (386) | 1971 - страница 42

Меня могут спросить, почему я в своих воспоминаниях о друге так скрупулезно перечисляю различные профили его музыкальной деятельности и даже административные должности? Да потому, что только из всего этого, вместе взятого, и возникает образ музыканта высоко одаренного, с широкими и разнообразными интересами, вырисовывается облик неутомимого труженика, отдававшего без остатка все силы честному служению музыкальной культуре своей Родины. Свою большую и столь многообразную работу В. Ширинский выполнял как-то тихо, никогда ее

Д. Вальденго

Я ПЕЛ С ТОСКАНИНИ

не афишируя, не привлекая к ней излишнего внимания, но всегда с предельной добросовестностью, аккуратностью и обязательностью. Перебирая в памяти встречи с Василием Петровичем, я неизменно ощущаю огромную благодарность этому замечательному музыканту и с чувством глубокого уважения вспоминаю его удивительную скромность, искреннюю доброжелательность (не припомню случая, чтобы он когда-нибудь сказал о ком-либо плохое) , незлобивость характера, настойчивость и завидное упорство в труде.

Из зарубежных переводов

ко позвал меня, и постепенно я стал кое-что различать во мраке. Маэстро Тосканини сидел в кресле. Услышав мое имя, он встал и пошел навстречу. Подойдя ко мне, спросил, где я учился. Я не мог ответить: что-то непонятное пригвоздило мой язык к нёбу. Заметя мое волнение, он спросил: «Почему вы так пристально на меня смотрите?» Наконец я смог выдавить из себя: «Маэстро, с девяти лет, как только начал учиться музыке, я всегда слышал многое о Вас, знал Вас, не видя Вас никогда, и очень хотел поговорить с Вами. И вот этот великий момент настал». Тосканини спросил меня, пел ли я «Отелло». Я ответил, что не смел еще открывать эту партитуру. — По крайней мере, знаешь ли ты свою партию? — Маэстро Трукко подготовил меня. Трукко сказал Тосканини, что партию я знаю, а прежде чем начать петь вообще, играл на гобое и английском рожке. Услышав это, Тосканини радостно воскликнул: «Вот как! Ты играл на гобое! Значит, ты должен хорошо владеть дыханием. При пении нужно дышать именно так, словно играешь на гобое... Ну, давай, послушаем, как ты поешь». Я поднялся на эстраду, где стоял рояль, и под аккомпанемент Трукко начал петь. При первых же фразах речитатива: «Roderigo, ebben che pensi?» — и затем: «Stolto ё chi s'affoga per amore di donna» — я услышал, как маэстро сказал: «Красивый тембр голоса, на старинный манер».

...Только что окончился оперный сезон в City Centre... Мой импресарио Микеле де Паче сообщил по телефону, что Тосканини хотел бы послушать меня в «Отелло» и поручил некоему маэстро Трукко пройти со мной партию. 7 июля 1947 года Виктор Трукко передал мне желание Тосканини прослушать меня на следующий день в NBC 1 в студии 8-Н. Он ободрил меня, сказав, что Тосканини не так суров, как кажется, а с таким красивым голосом вообще нечего бояться. Но в глубине души я опасался, что не выдержу испытания и Тосканини не захочет выбрать меня для исполнения этой великой оперы. В 15 часов 8 июля в сопровождении моей жены Наннеты я отправился в NBC. <...> Студия имела форму полуовала с галереей и вместительным партером. Она была оснащена всеми самыми совершенными техническими средствами, необходимыми для радиовещания; оркестр помещался в большой раковине на некотором возвышении.

Когда я вошел, все было погружено в темноту. Только на эстраде горел тусклый свет. Трук

Сокращенный перевод главы из книги Д. Вальденго «Я пел с Тосканини» (D. V а 1 d е n g о. Но cantato con Toscanini. Como, 1963). Джузеппе Вальденго родился в Турине в 1920 году. Окончил консерваторию (по классу гобоя и пения) родного города, носящую имя Верди. Как певец впервые обратил на себя внимание в партии Фигаро. Сезон 1938/39 года пел в La Scala. С 1946 по 1954 год — в Нью-Йоркской City Centre и Metropolitan Opera. С Тосканини работал над партиями Яго, Амонасро, Фальстафа.

■NBC— New York Broadcasting Corporation. (Здесь и далее прим. перев.)

А. Тосканини просматривает партитуру

<^...]> Мне словно сделали инъекцию смелости, я бы сказал даже — отваги. Я почувствовал, что сердце снова стало биться в нормальном ритме; я все хорошо видел, был спокоен, и даже голос мой зазвучал светлее, сильнее... Я запел «Застольную», вложив в нее всю душу, а потом таким же образом исполнил и всю партию Яго. <...> Когда я закончил фразу «Вот лев», Тосканини встал и сказал: «Спасибо, будь любезен, спой мне еще «Сон», но прежде послушай, как я спою». Я следил за движением губ маэстро... Помню, он исполнил весь «Сон» с закрытыми глазами и аккомпанируя себе по памяти. Он казался мне каким-то сверхъестественным существом... Я повторил фрагмент, стараясь передать все, что чувствовал, что умел... Я смотрел на губы Тосканини: он подсказывал мне слова. Когда я закончил, маэстро сказал: «Да, да, ты чувствуешь, что нужно, но в том, что сейчас пел, нет ни капли Яго! Яго — совсем другой!» <...> В среду 16 июля Тосканини вызвал меня на урок. Ровно в десять часов я стоял перед его виллой в Ривердейл. Она находилась среди зелени, на берегу реки Гудзон. Слуга провел меня в просторную гостиную, отделанную целиком деревом и напоминавшую салон первого класса на трансатлантическом теплоходе. На

рояле в дорогих рамках стояли фотографии" Верди с его автографами. Маэстро, приветливо встретив меня, взял клавир «Отелло». Он сказал: «Это мне подарил Верди после моего первого исполнения оперы в La Scala. Пел тогда Таманьо.» Маэстро начал играть, а потом обратился ко мне: «Попробуем первый речитатив. Речитативы* у Верди держат оперу». Он напел партию хора: «Si calmi la bufera», а потом вступил я: «Roderigo, ebben che pensi?» He помню, сколько раз Тосканини заставлял меня повторять этот речитатив! Он пел мне каждую фразу, объяснял ее смысл и советовал никогда не пренебрегать словом; особенно в «Отелло» — здесь оно равноценно музыке. Мы занимались несколько часов. Маэстро сидел за роялем, а я с нотами в руках пел, отмечая все, что он говорил. После обеда мы вышли на террасу пить кофе. Тосканини рассказывал мне о своей карьере, Я спросил его, чем он предпочитает дирижировать — концертами или операми. — Опера всегда была моей страстью, — ответил маэстро. — Я старался найти умных певцов, гибких, способных следовать за мной сознательно, и всегда гнал прочь джиджони 2 , их я никогда не терпел. Говоря по правде, певцов я лепил для себя сам. — Маэстро, — продолжал я, — какие певцы вам запомнились больше всего? — Э-э... — протянул он. — Со мной пели многие хорошие артисты: я даже не могу выделить кого-то. Всегда очень любил Пертиле, Тоти даль Монте, Галеффи, Стабиле, Пазеро. С вами, певцами, надо держать ухо востро. Вы странный народ, нужно суметь правильно вас направить. <...> В три часа мы снова вернулись в кабинет и начали изучать знаменитый речитатив: «Roderigo, ebben che pensi?» — Посмотрим, — сказал Тосканини, — помнишь ли ты что-нибудь из того, о чем шла речь до обеда. Я спел, стараясь выполнить все его требования. — Молодчина! — похвалил маэстро. — Вот увидишь, у нас получится хороший спектакль. Дома пройди мысленно все сначала, а завтра повторим. Мы занимались до пяти часов. Прощаясь, Тосканини сказал: «Я рад знакомству с тобой. Передай от меня привет твоим близким. Завтра жду в три часа в NBC, в моем кабинете на восьмом этаже». Случилось так, что во время работы над партией Яго мне пришлось вырвать больной.

2 Жаргонное слово, которым в театре называли самодовольных, напыщенных певцов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание