Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 62

ни. Но я был там, и я буду помнить Римского в гробу, пока мне не изменит память. Он казался таким прекрасным, что я не мог не плакать. Его вдова, увидев меня, подошла и сказала: «Почему вы так горюете? У нас ведь есть еще Глазунов?» Это было самым бессердечным замечанием из слышанных мною когда‑либо, и я никогда не испытывал большего чувства ненависти, как в тот момент. (I)

Р. К. Знали ли Вы Цезаря Кюи в период занятий с Римским‑Корсаковым?

И. С. Я должен был бы знать его с раннего детства, так как он был большим поклонником моего отца и, возможно, бывал у нас в гостях. Отец пел в некоторых его операх, и я помню, как в 1901 году меня послали к Кюи со специальным приглашением на один оперный спектакль, которым отмечался его юбилей: мой отец хотел оказать ему внимание. Кюи помог мне «открыть» Даргомыжского, и за это я благодарен ему. В то время из опер Даргомыжского наиболее популярной была «Русалка», но Кюи ставил «Каменного гостя» выше. Его статьи привлекли мое внимание к замечательным речитативам «Каменного гостя», и хотя я не знаю, что подумал бы об этой музыке сегодня, тогда она оказала влияние на мой образ мыслей в оперной композиции.

Р. К. А Антон Аренский?

И. С. Аренский был композитором московской школы — другими словами, последователем Чайковского. Я — ученик Римского‑Корсакова и именно по этой причине — не мог хорошо его знать. Во всем, что касалось Аренского, Римский был, я полагаю, несправедливо резким и жестоким. Он критиковал музыку Аренского излишне придирчиво, и заметка, которую он разрешил напечатать после смерти Аренского, была жестокой: «Аренский сделал очень мало, и это немногое будет скоро забыто». Я присутствовал вместе с Римским на спектакле «Сон на Волге» Аренского¹⁶. Музыка, действительно, была скучной, и попытка Аренского создать мрачную атмосферу путем использования бас‑кларнета вылилась в фарс из ковбойской пьесы. Но то, что Римский‑Корсаков, обратившись ко мне, громко воскликнул: «Благородный бас‑кларнет не должен использоваться таким позорным образом» — должно было быть услышано в нескольких рядах впереди нас и затем, конечно, разнестись по всему театру.

Аренский, однако, относился ко мне дружелюбно, с интересом, и помогал мне; мне всегда нравился он сам и, по меньшей мере, одна из его вещей — знаменитое фортепианное трио. Все‑таки он кое‑что значил для меня, хотя бы потому уже, что был лично связан с Чайковским. (II)

Р. К. А Сергей Танеев?

И. С. Я видел Танеева время от времени, а именно — каждый раз, когда он приезжал в Санкт‑Петербург, так как он жил в Москве. Он тоже был учеником Чайковского и иногда¹⁷ заменял Чайковского в его классах в Московской консерватории. Танеев был хорошим педагогом, и его трактат по контрапункту — одну из лучших книг этого рода — я очень высоко ценил в молодости. Я уважал Танеева как композитора, особенно за некоторые места его оперы «Орестея», и глубоко восхищался им как пианистом. Но со стороны Римского‑Корсакова к нему наблюдалась та же враждебность, и с бедным Танеевым в Петербурге обходились очень несправедливо. (III)

Р. К. Каковы были Ваши взаимоотношения с Анатолием Лядовым — в особенности после того, как Вы приняли не выполненный им заказ на сочинение «Жар‑птицы»?

И. С. Лядов был прелестным человеком, таким же нежным и очаровательным, как его «Музыкальная табакерка». Мы называли его «кузнец», понятия не имею — почему, так как он был мягким, кротким и вовсе не походил на кузнеца. Небольшого роста, с симпатичным лицом, он имел привычку щуриться и был лысоват. Он всегда носил под мышкой книги — Метерлинка, Э. Т. А. Гофмана, Андерсена: он любил чувствительные, фантастические вещи. Он был композитором «короткого дыхания» и звучания «pianissimo» и никогда не смог бы написать длинный и шумный балет вроде «Жар‑птицы». Когда я принял заказ, он

почувствовал скорее облегчение, чем обиду.

Мне нравилась музыка Лядова, особенно «Кикимора», «Баба‑яга» и фортепианные вещи. Он хорошо чувствовал гармонию, и его музыка всегда хорошо инструментована. Возможно, мне до некоторой степени мерещилась «Музыкальная табакерка», когда я сочинял вещь подобного же рода — Вальс из моей Второй сюиты для малого оркестра. Я часто сопровождал Лядова в концерты, но если мы приходили туда не вместе и ему случалось увидеть меня в зале, он всегда звал меня, чтобы я мог следить с ним вместе по партитуре. Я не знаю, слышал ли он «Жар‑птицу» в последующие годы, но уверен, что в этом случае он защищал бы ее. Он был самым прогрессивным среди музыкантов его поколения и покровительствовал моим первым сочинениям. В начале карьеры Скрябина, когда тот еще не получил признания широкой публики, кто‑то в присутствии Лядова (и моем) назвал Скрябина чудаком, на что Лядов сказал: «Мне нравятся такие чудаки».

Думая о Лядове, я вспоминаю другого композитора, и, поскольку вам не придет в голову спрашивать меня о нем, я упомяну о нем сам. Иосиф Витоль, композитор и педагог — он сотрудничал с Римским‑Корсаковым в одном или двух произведениях и был коллегой Лядова в ужасной музыкальной тюрьме, именуемой Петербургской консерваторией, — человек столь же приятный, как Лядов, также во многом помогал мне. Он был веселым, круглолицым, с «круглыми» руками, похожими на кошачьи лапы. Позднее он жил в Риге, и когда я посетил этот город во время концертного турне 1934 года, он принял меня с княжеским радушием и гостеприимством. (II)

Р. К. Каковы были Ваши взаимоотношения со Скрябиным в Санкт‑Петербурге и позднее, когда им заинтересовался Дягилев? Оказал ли Скрябин какое‑нибудь влияние на Вас?

И. С. Я не помню моей первой встречи со Скрябиным, но она, вероятно, произошла на дому у Римского‑Корсакова, так как мы часто встречались с ним в годы моего учения у Римского. Он же сам был настолько бестактен, а его высокомерное обращение со мной и с другими учениками Римского‑Корсакова было столь отвратительно, что я никогда

1918 год.

С портрета художника Ж. Э. Бланша

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

1918 год.

С портрета художника Ж. Э. Бланша

Содержание