Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 41

О Бахе...

Художественно безупречная интерпретация может быть осуществлена только тогда, когда исполнитель стремится к воплощению всех намерений композитора... Правда, не так-то легко правильно их распознать, особенно в произведениях, созданных в далеком прошлом и возникших к тому же из предпосылок, уже не совпадающих с эстетикой тепе

решнего музыкального исполнительства. А как

музицировали лет двести тому назад, никто с уверенностью не знает, и поэтому всегда, конечно, можно спорить о том, какова же наиболее правильная интерпретация музыки прошлых веков. К тому же каждая эпоха имеет тенденцию толковать значительные произведения прошлого на собственный, продиктованный своим временем манер, и чем крупнее, универсальнее был мастер, тем легче «перекрасить» его музыку по вкусу времени, выделяя в ней те особенности, которые в какой-то мере соответствовали модному, подчас более ограниченному и мелкому направлению. Поэтому бесспорно правильная интерпретация далеко по времени отстоящей музыки, вероятно, почти всегда остается недостижимым идеалом. Однако все же необходимо стремиться к приемлемому синтезу, состоящему из традиций времени, когда музыка создавалась, и современного ощущения, — то есть к пониманию стиля и живому чувству. Но к образцовой интерпретации не приведут ни усилия разума, ни экспрессия чувств, если на помощь не придет интуиция, которая стоит над разумом и нашими чувствами и потому способна стать посредником мыслей и чувств даже через века. <...> Тому, кто хочет исполнять сегодня как можно более содержательно произведения Баха, я могу дать несколько советов. Исполнительские указания, за немногими исключениями, проставлены не самим Бахом и потому не могут быть обязательными. Тем не менее все без исключения распространенные издания просмотрены, как правило, понимающими музыкантами, и если артист значительно уменьшит динамические уровни — так, чтобы шкала звучности сократилась примерно на пятьдесят процентов, то эти обозначения, пожалуй, смогут послужить ему отправной точкой для интерпретации. Ведь абсолютно ясно, что свои клавирные произведения Бах писал для значительно более слабо звучащего инструмента. У него нет и так называемых «монументальных произведений» для клавира! (Возможно, единственным исключением является Хроматическая фантазия. Гольдберг-вариации, как последовательный ряд небольших пьес, не могут в данном случае считаться «монументальными»), В силу этого к баховской музыке не применимо fortissimo в нынеш

нем понимании. Если бы Бах хотел сочинять более полнозвучно, он не избрал бы для этого тогдашний столь нежный инструмент, а предпочел бы ему другие, дававшие возможность извлекать настоящее fortissimo. Вообще ошибочно предполагать, что кто-либо из крупных композиторов заведомо стеснял себя в возможностях реализовать свои замыслы обращением к инструментам, по нашим понятиям, несовершенным; каждый мастер отчетливо представлял себе, что и кому можно поручить. Без сомнения, и Бах, со своей совершенной композиторской техникой, никогда не «инструментовал неправильно». Значит, если исполнять клавирную музыку Баха соответственно его пониманию, — -любое fortissimo должно исключаться.

У Баха не существует также и педальных эффектов; к правой педали играющему лучше вообще не прикасаться! Даже самое осторожное нажатие создает неясности, которые смещают и фальсифицируют звуковую картину. Аккорды надо выдерживать пальцами, а не ногой. Едва ощутимое применение педали для окрашивания отдельных звуков или арпеджированных пассажей возможно — но как исключение.

Совершенно отчетливое, ясно слышимое течение голосов является одним из самых существенных выразительных средств музыки Баха. Эта ясность не имеет ничего общего с сухостью, с отсутствием эмоциональности, а, наоборот, создает предпосылку к тому, чтобы отдельные голоса, а с ними и все произведение оживало во всей своей непосредственной экспрессии. Каждый голос необходимо сыграть с присущим ему выражением, то есть со смысловой нюансировкой, но всегда достаточно сдержанно в отношении динамических оттенков. Тот, кто при игре исходит из совершенной выровненности звука и его градаций, прибегнет к незначительным подчеркиваниям и оттенению, чтобы рельефнее показать в стиле баховской музыки ее тематическое строение.

Бах не был романтиком, хотя наверняка играл темпераментно, — просто некоторые выразительные средства в его время или еще не существовали, или не были приняты, а потому и не могли быть свойственны его музыке. По этой причине необходимо избегать любых крайностей в отношении темпа, особенно в сторону замедления. Необходимо помнить о том, что старинные клавишные инструменты обладали коротким, лишенным певучести звуком, и потому следует устанавливать простой, естественный темп, который в Adagio соответствует плавнодвижущемуся, часто даже танцевальному характеру клавирной музыки Баха, а в Presto определяется необходимостью играть особо отчетливо. Я еще раз повторяю: играйте Баха просто и естественно. Конечно, и тот, кто стал бы исполнять его в стиле Шопена или даже с опере

точным rubato, все равно не мог бы окончательно задушить красоту этой музыки; шедевр так или иначе «просвечивал» бы. Но вот «коллеге», который до такой степени не может обойтись без сентиментальных порывов, что готов воспользоваться для этого даже беззащитными произведениями Баха, — я помочь уже никак не в состоянии. Для романтической экзальтации есть много других прекрасных произведений, которые соответственно и задуманы. Баха так истолковывать нельзя, хотя, к сожалению, это иногда еще и делается. Из-за подобной сентиментализации невыносимо большинство обработок органных произведении великого мастера, и мне непонятно, почему многие пианисты в своих концертах предпочитают исполнять такие транскрипции вместо оригинала '. Вместе с тем обработки, к примеру, Листа и Бузони очень хороши и эффектны; тот, кто лишен возможности слышать шедевры в их подлинном звучании на органе, несомненно обогащает свои музыкальные знания, изучая органную музыку Баха на этих лучших образцах фортепианных транскрипций. <...> Возможно, у читателя возникнет предположение, что я со своими строгими требованиями стилистической чистоты и объективности являюсь приверженцем клавесина. Конечно, старинные инструменты дают возможность хотя бы внешне приблизиться к исполнению музыки прошлого, но звук клавесина и клавикорда — утверждаю это на основе личного опыта — совершенно недостаточен для наших концертных залов, да и вообще для больших помещений. Правда, это стрекотание и дребезжание, в отличие от современного фортепиано, хорошо сливается со звучанием смычковых, но настоящего музыкального удовольствия оно моим ушам пока еще не доставляло. Если бы среди любезных музыкантш я не находил почитательниц этих инструментов, я мог бы разрешить себе с долей ехидства утверждать, что только тех исполнителей устраивает клавесин, которые не обладают достаточной техникой для игры на фортепиано. Но, пожалуй, принимая во внимание упомянутых дам, все это было бы не слишком любезно... Так играйте же Баха на нашем чудесном фортепиано, играйте с умной сдержанностью! Отказывайтесь от неуместных эффектов — они не присущи музыке Баха, — от октавного громыхания, педальных излишеств и всяких проявлений «чувствительных порывов»! Скромная простота и свойственная мастерству ясность являются высочайшими и достойными восхищения преимуществами мира баховских звуков — того мира, который так прекрасен и многогранен, что он во все времена

Тридцать лет назад, когда писалась статья, действительно существовала такая практика среди исполнителей (здесь и далее примечания публикатора).

неизменно будет вызывать преклонение людей как одно из высочайших достижений человеческого

гения.

О Моцарте...

Возможно, это прозвучит парадоксально, но мое мнение о фортепианной музыке Моцарта я бы выразил так: это самая легкая и в то же время труднейшая музыка, если ее исполнять правильно. Казалось бы, не требуется никаких особых усилий, чтобы играть Моцарта просто и совершенно естественно. И однако, музыканту весьма трудно столь гармонично объединить в нечто единое свои духовные и физические способности, музыкальное ощущение и технические навыки, чтобы пальцы с необходимой уверенностью подчинялись импульсам, вытекающим из естественного потока моцартовских мелодий чарующей красоты. Если я сказал «никаких особых усилий», то само собой разумеется, что важнейшей предпосылкой я считаю полную сосредоточенность на задачах, поставленных интерпретацией сочинения: чтобы любой детали, ноте, нюансу настроения исполнитель в каждое мгновение уделял максимальное внимание. Однако не все композиторы (это, правда, мое личное мнение) облегчают артисту путь к глубокому, может быть, даже лучше сказать — счастливому единению с автором и его идеями. Поэтому нелегко бывает достичь хотя бы иллюзии . идентичности замыслов исполнителя и композитора. Для Моцарта музыка, очевидно, была чем-то столь же естественным и необходимым, как потребность дышать. Легкость и совершенство, с которыми он творил, возносили его музу над всеми житейскими заботами и человеческими слабостями. Это позволяло его сочинениям становиться чем-то вечным, незыблемым, говоря проще — озвученным совершенством природы. Музыкант, поставивший своей задачей как можно точнее воспроизвести чарующий лик моцартовского вдохновения, должен по своим возможностям быть выше не только любых технических проблем, но и любого духовного напряжения. Здесь недопустима никакая спекуляция на эффектах и, пожалуй, неуместна даже мысль об интерпретации как таковой. Естественная красота музыки Моцарта, несмотря на свою поразительную простоту (может быть, лучше назвать ее бережливой лаконичностью подлинного гения?) обладающая столь широко развернутым диапазоном выразительности, и интерпретироваться должна простейшим и естественнейшим образом. При этом основная цель исполнителя окажется в том, чтобы передать чувство восхищения, ощущение радости, которой сияет это чудесное искусство.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание