Выпуск № 1 (350) | 1968 - страница 61

крупного и своеобразного художника, который при жизни, к сожалению, остался так мало известен публике других стран. В то время я ходил иногда в музей Скрябина, где Софроницкий неподражаемо играл его сочинения. Меня уже тогда интересовала загадочная личность, идеи, музыка Скрябина, но только много позже я стал его ценить и понимать по-настоящему. Этот композитор перешагнул свое время: многие стороны его творчества получили продолжение в наши дни, в то время как композиторы, выступившие непосредственно после него, пошли совсем по другим путям. Скрябинский космический энтузиазм, его фантастически надзвездный гуманизм приобрели сегодня реалистически земную эмоциональную окраску. Его музыкальные идеи, лады, ритмы теперь воспринимаются иначе. 15 лет назад ранние сочинения Скрябина мешали мне любить его зрелые опусы, а сейчас эти последние помогают мне по-иному понять его раннее творчество. Думаю, что не стоит говорить о «последнем» Скрябине: он умер в зрелости, его внезапное исчезновение было тяжелой потерей для музыки.

В те годы я часто ходил в Большой театр. Любимыми моими спектаклями были оперы Мусоргского; год назад я снова посмотрел «Бориса Годунова», и музыка показалась мне такой же значительной и удивительной, как и в мои молодые годы; зато другие увлечения померкли.

Прокофьев, который тогда еще был жив, являлся идолом студентов консерватории. Балет «Ромео и Джульетта» с Г. Улановой в главной роли я видел, наверное, не меньше десяти раз. Незабываемое впечатление оставило первое исполнение его Симфонии-концерта для виолончели с оркестром (дирижировал С. Рихтер). Впечатление было огромное. Это было одно из лучших выступлений Ростроповича. Позже, слушая эту пьесу, я никогда не получал столь же сильного впечатления; она казалась несколько приглаженной. Седьмая симфония Прокофьева очень меня тронула, и у меня осталась до сих пор автобиографическая слабость к этому произведению, которое, однако, мне кажется менее интересным, чем Пятая или Шестая симфонии. Смерть Прокофьева вызвала глубокую скорбь у молодых композиторов Московской консерватории. И почти сразу же Прокофьева стали называть классиком советской музыки.

Восхищались мы также творчеством Шостаковича. Всегда, когда появлялось новое его сочинение, студенты шли слушать его и иногда смотрели с любопытством копии его рукописей перед тем, как они издавались. Запомнилось первое исполнение в Москве Десятой симфонии Шостаковича под управлением Е. Мравинского. С. Богатырев, с присущей ему точностью и систематичностью, заметил, может быть с некоторым удивлением, диспропорцию между первой частью симфонии (21 минута) и второй, которая длится менее четырех минут. Я лично видел в этом контрасте одну из главных, сильных, запоминающихся особенностей симфонии, одну из непонятных, загадочных черт неровного (для некоторых) творчества Шостаковича. Впечатление от этого сочинения было потрясающим. Как раз в то время наметился новый период творчества Шостаковича: смягчив некоторые черты музыкального языка, он сумел, с другой стороны, обострить психологическую и драматическую действенность своей музыки. Многие из его критиков были разоружены. Раньше, критикуя концепции Шостаковича, выбирали как уязвимое место его якобы сложный музыкальный язык; в описываемое же время именно с этой точки зрения его сочинения стали безупречными. Но главное достоинство музыки Шостаковича было в ее реализме, правдивости. Сила и выразительность играют здесь большую роль, нежели красота, изящество или вкус. С этой точки зрения, Шостакович — самый типичный советский композитор, как своими достоинствами, так и своими противоречиями. Я глубоко уважаю его творчество, самая суть которого, как раз благодаря своей глубине, нередко ускользает от слушателей других стран. Недавно в Париже, в Театре Елисейских полей, я слушал Десятую симфонию в исполнении оркестра Берлинской филармонии под управлением Караяна. Исполнение было прекрасное, хотя, на мой взгляд, несколько приукрашенное. Публика бурно аплодировала, а музыкальная критика доказала, что эта музыка до нее не доходит. Один значительный французский композитор, с которым я беседовал сразу после концерта, выразил свое восхищение великим талантом и темпераментом Шостаковича, но признался в непонимании внутренней сущности симфонии. Как видно, исходя из наблюдений только над внешней стороной сочинения, нельзя понять, как разного рода музыкальный материал сплавляется в самой глубине, в «огненном центре» музыки в одно убедительное целое.

Мне кажется, между прочим, что Шостаковича будут все более и более правильно понимать в зарубежных странах по мере того, как в музыкальное сознание наших современников войдет творчество таких крупных композиторов, как Малер или Брукнер.

Возвращаюсь мыслями к Московской консерватории в былые годы. Когда теперь мне случается входить в ее учебный корпус, я не вижу знакомых лиц студентов; пошли уже неизвестные мне поколения; многих из старых педагогов уже нет. Многие же мои коллеги стали настоящим днем советской музыки.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание