Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 40

всего этого мы не выучили его играть, кроме тромбона, еще на барабане или контрабасе, и что когда ему предстояло место в оркестре, ему предпочли немца, который умеет играть на всех этих инструментах и сверх того еще и на скрипке, и что этот немец вскоре стал дирижировать и заменять главного капельмейстера в случае болезни, а... наш тромбонист при первом расстройстве в груди или губах остается без места при одних обязательных предметах, за которые он получил диплом...»¹.

Пусть только не подумают, что я, опираясь на авторитет великого музыканта, вздумал отрицать пользу систематического широкого музыкального образования, да и Римский-Корсаков в том не повинен. Здесь, вероятно, надо ставить вопрос иначе.

Срок обучения целесообразно сократить. Но в то же время учащиеся должны быть лучше обогащены практическими знаниями и навыками, ускоряющими развитие музыканта.

Вспоминая годы своей учебы, я всегда «застреваю» на отдельных ее особенностях, которые тогда казались мне обычными, сами собою разумеющимися. Разве могло случиться, чтобы я пропустил хоть одну репетицию приезжего дирижера-гастролера, не говоря уже о всех без исключения симфонических и других концертах? Позором бы показалось, если бы студент-старшекурсник не знал досконально симфоний Бетховена и Чайковского (сколько струн было оборвано на совместных четырехручных музицированиях!). Считалось в порядке вещей, что репетиции оперных спектаклей, да и сами спектакли, мы посещали многократно, и входили они в плоть и кровь нашу отнюдь не всегда законным (по билетам) путем. Разве я когда-нибудь забуду консерваторские вечера дуэтов Ф. Блуменфельда и Г. Нейгауза или Г. Нейгауза и С. Тарновского? Они играли, причем с наслаждением, «Прометея» и «Экстаз» Скрябина, «Петрушку» Стравинского, «Испанскую рапсодию» Равеля и множество других гениальных творений. Этого нельзя забыть потому, что каждый раз в нашу жизнь искусство входило как праздник. Вызывало, например, восхищение, когда Г. Нейгауз, тогда еще молодой профессор Киевской консерватории, уверенно играл на память фрагменты из «Кольца нибелунга» Вагнера. Я хорошо помню, как в один из приездов в Киев тогда уже популярного пианиста Николая Орлова я был совершенно потрясен, когда на квартире у моей преподавательницы Л. Елиной он целый вечер исполнял наизусть квартеты Бетховена. Чтение партитур среди студентов того времени считалось вполне нормальным явлением. Конечно, здесь были, так сказать, виртуозы этого дела. Пример таких удивительных музыкантов, как Ф. Блуменфельд, Г. Нейгауз, А. Альшванг, С. Тарновский, Б. Яворский, учитывая их авторитет и общительность, был воистину заразительным. К сожалению, у нас сейчас почти утеряно одно из ценнейших условий становления музыканта — музицирование. В мои годы тоже существовали классы ансамбля, но трио, сонаты, квартеты исполнялись зачастую независимо от игры в классах. Что же касается аккомпанемента, то считалось зазорным не быть полезным своему товарищу — скрипачу, виолончелисту, певцу. Не умеющие или не желающие аккомпанировать в консерваторском коллективе чувствовали себя неуютно. Кстати, благодаря этому не требовался и специальный класс аккомпанемента.

В 30-х годах в течение ряда лет я преподавал в музыкальном училище имени Гнесиных. Это была пора, когда руководила училищем непосредственно Елена Фабиановна Гнесина, когда были живы и активно работали Евгения Фабиановна, Ольга Фабиановна, Елизавета Фабиановна и Михаил Фабианович. Как известно, в этом училище получили солидную подготовку многочисленные музыканты, работающие в разных городах нашей Родины. По прошествии многих лет я с особым чувством вспоминаю ту атмосферу дружелюбия и взаимной заинтересованности, которые царили в небольших старинных особняках на Собачьей площадке. Строгая взыскательность и отсутствие каких-либо формальных преград позволяли достигать разительных результатов. Может быть, наиболее замечательным было то, что здесь досконально знали каждого ученика, все стороны его музыкального бытия. Слабое усвоение, допустим, одного из предметов теоретических беспокоило педагога по специальности. Между тем специальность не была одной из дисциплин, нет, специальность как бы вбирала в себя навыки и знания, приобретенные на уроках так называемых обязательных предметов. В этих условиях педагог по специальности становился действительно воспитателем в широком смысле этого слова.

(Все это, конечно, история. Но разве опыт прошлого не является для нас поучительным? И почему целесообразные методы преподавания и воспитания надо сдавать в архив только на том основании, что они применялись не-

_________

¹Н. А. Римский-Корсаков. Цит. изд., стр. 113–114.

сколько лет назад? Никому ведь, наверное, не понятны частые изменения так называемых стабильных учебников или программ. Хороша стабильность!)

Музыкальное образование, как и вся система образования в стране, претерпело немало трансформаций. Сначала существовали считанные в стране музыкальные школы с семилетним сроком обучения, затем техникумы, реорганизованные в училища. Менялись сроки обучения: от трех лет до пяти и даже шести. Появились школы-десятилетки для одаренных детей. Затем они стали школами для способных детей с 11-летним образованием. Интересно бы заняться статистикой: сколько выпускников таких школ стали впоследствии выдающимися музыкантами? (А созданы школы для этого!) Полагаю, что без особых изысканий можно определить несоответствие задач и возможностей. Только одно знакомство с их учебными планами убеждает в нереальности этих планов. Подумать только: ученикам предлагается пройти полную программу обычной десятилетки и солидную, откровенно скажем изнурительную, программу музыкальной школы. Примитивный подсчет показывает, что, например, ученик 6 класса должен «выдержать нагрузку» по общеобразовательным и музыкальным дисциплинам свыше тридцати часов в неделю. Если к этому прибавить ежедневных четыре часа домашних занятий по специальности и три часа на подготовку уроков по общеобразовательным и теоретическим дисциплинам, то трудовой день составляет примерно тринадцать — четырнадцать часов. Кроме того, в школе существуют перемены и «окна». Что же остается ему на, так сказать, «внетрудовую» жизнь, наконец, на сон? Просто непонятно, как не возражают против такого режима родители!

Да простят мне многочисленные педагоги и сотрудники этих школ, а также отцы и матери, которым лавры Ойстраха и Гилельса не дают покоя. Мне представляется, что проверенные временем и опытом обычные музыкальные школы вполне обеспечивают воспитание способных к музыке школьников. А для исключительно одаренных ребят не целесообразнее ли было бы по примеру прошлых лет создать группы (может быть, интернаты) при консерватории, обеспеченные кадрами высококвалифицированных педагогов и с обязательными индивидуализированными учебными планами?

Давно назрела необходимость серьезно поговорить о программах консерваторий, которые, как известно, готовят музыкантов разных профилей. Здесь строгое профилирование и одновременный отказ от уравнительной системы обучения тоже внесли бы немало существенных изменений. Будем откровенны. Какой смысл, например, в том, чтобы исполнитель на духовых инструментах находился на скамье высшего учебного заведения столько же лет, сколько положено скрипачу, виолончелисту и пианисту? Не в том ли причина дефицитности профессии музыканта-духовика? К тому же нередко студенты этих специальностей, наиболее добросовестно изучающие общетеоретические и другие обязательные дисциплины, оказываются в аспирантуре, и годы учебы для многих таким образом превращаются в синекуру. Ведь, как правило, их занятия в училище уже на третьем или четвертом годах обучения сочетаются с работой в оркестре. А консерватория оказывается для некоторых как бы охранной инстанцией, избавляющей от необходимости работы в периферийных оркестрах и ансамблях, где нужда в таких музыкантах огромна.

Мне кажется также, что непомерно «разбухла» в учебном плане роль контрабаса. Инструмент этот по своим выразительным возможностям наиболее приспособлен для игры в оркестре, в ансамблях. Не случайно такие явления, как Кусевицкий, Гертович или молодой Азархин пока единичны. Вот я и думаю: есть ли нужда задерживать в консерватории будущих контрабасистов на ряд лет, когда они могли бы уже быть в оркестрах?

Пусть поймут меня правильно: я вовсе не призываю выпускать из стен консерватории по каким-то специальностям узких практиков, лишенных теоретической и общемузыкальной подготовки. Я вовсе не собираюсь делить музыкантов на беленьких и черненьких. Вопрос заключается в том, чтобы избавить консерваторские программы от дублирования того, что уже изучалось в училище и отчасти даже в школе. Пройдя, например, курс истории музыки в училище, студент любой специальности, попадая в консерваторию, снова начинает ее изучать, что называется, «от печки». Надо сделать консерваторские программы более концентрированными, избавив их от каких-либо повторов. И это даст возможность сократить сроки учения по всем факультетам.

Нельзя не сказать несколько слов о неоправданном дроблении некоторых музыкальных профессий. Скажем, хотя специальность альтиста в настоящее время и обособлена от специальности скрипача (для нее существует самостоятельный класс), представители ее все же живут почти целиком на «иждивении»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание