Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 31

подобной легким жалюзи решеткой вспыхивает свет, и на смену зловещей карте приходит беззаботная учтивость Летнего сада с аккуратно подстриженными зелеными купами деревьев и пестрой толпой гуляющих. Приглушенными, пастельными тонами отмечена комната Лизы; зловеще красные отсветы камина остаются в памяти от полумрака спальни графини; резкий, бесстрастный, будто не дающий тени свет слепит в последней картине (игорный дом). Все это разнообразие красок призвано оттенить иной, «нездешний» мир Германа (не случайно, его черный мундир так резко выделяется на этом — то блестящем, то светлом — фоне). Жутким одиночеством отмечена сцена в казарме; здесь царит полная тьма, холодные каменные своды теряются в смутной вышине, и только лицо Германа освещено колеблющимся пламенем свечи. Освещено снизу, как на картинах Рембрандта, укрупняя и мучительно искажая черты лица. Потом и эта свеча гаснет, и все обретает таинственный лиловатый оттенок. Лишь полупрозрачные длинные белые занавеси уходящего ввысь окна треплет врывающийся ветер; в какой-то момент за ними, кажется, возникает призрак графини в такой же полупрозрачной длинной белой одежде, и вновь только занавеси бьются на ветру. А может быть, никто и не появлялся за окном, и тень графини только привиделась в причудливых складках треплющейся кисеи?

Глубокий смысл в раскрытии основного конфликта оперы обрела в рижской постановке интермедия — изящная, словно окантованная в раму в стиле рококо. Преувеличенные вздохи пастушков, легкие танцующие группы, как гирлянды обвивающие Миловзора и Прилепу, чуть ироническая улыбка Златогора, подчеркнутая гармоничность светлого мира, где торжествует чувство, любовь, а не деньги, не богатство, — все это как бы антипод тому миру, в котором живет Герман, миру, в котором властвуют страдания.

Но, к сожалению, таким видением подтекста были отмечены далеко не все сцены! Отдельным картинам не хватало внутренней контрастности, точного осознания противоборствующих сил. Казалось бы, удачно найден эпиграф — бесстрастная, загадочная карта, неизменно открывающая каждую картину. После него особенно рельефно ощущаешь пестроту и суету пустой светской жизни. Однако в самом действии эти страшные роковые силы почти не ощутимы. А ведь уже острая смена ситуаций, мелькающих подобно кадрам в первой картине или сцене бала, давала богатые возможности для раскрытия резких образных контрастов. Именно здесь можно было бы проявить остроту и современность режиссерской мысли. Но в периодическом появлении Германа и Томского в первой картине было даже нечто старомодное, условно-оперное. Как, впрочем, и в том, что хор поворачивался спиной к залу, давая возможность Герману объясниться с Лизой на балу. И встречи Германа с графиней не нашли необходимого сценического воплощения — они происходили все на том же изящном, безмятежном фоне. Сама же графиня трактуется в спектакле в излишне бытовом плане.

Сабинин — К. Заринь

Иначе говоря, почувствовав необходимость контрастно оттенить драму Германа яркими картинами окружающей жизни, режиссер словно останавливается на полпути. Поэтому трагедия Германа в рижской постановке воспринимается только как лирическая драма любви, что обедняет и упрощает замысел Чайковского. Ведь его «Пиковая дама» — современница романов Достоевского — не сентиментальная мелодрама, а социальная трагедия. К сожалению, в рижском спектакле не оказалось этого социального подтекста.

Перейдем теперь к исполнителям. Я. Забер, в полном согласии с режиссером, трактует своего

Германа в узко-лирическом плане. Подкупают искренность, увлеченность (особенно следует отметить ариозо в первой и второй картинах, речитативы полушепотом — во второй и четвертой картинах), мягкость его героя, красота звучания голоса — без малейшей форсировки. Но в драматических эпизодах, в сценах безумия Заберу явно не хватает значительности, глубины. И оно понятно: невозможно раскрыть всю глубину психологического перерождения героя в постановке, где в целом не раскрыты те роковые силы, которые воздействуют на психику Германа, губят его. Поэтому мало интересны квинтет, клятва, финалы сцен с графиней и Лизой и, особенно, сцена в казарме, где глубокое постижение психологического состояния героя заменяют наигрыш, нарочитое нагнетание страсти, просто бесцельные метания по сцене, вызванные явно искусственным взвинчиванием эмоций.

Другой исполнитель роли Германа — К. Заринь, не получая поддержки режиссера, впадает в иную крайность. Он не только внешне сдержанно, но подчас и внутренне холодно ведет свою партию. И это вызывает тем большее сожаление, что и по вокальным, и по сценическим данным Заринь как нельзя лучше подходит для воплощения образа Германа. Во всяком случае, после успехов в «Питере Граймсе», «Кармен», «Тангейзере» можно было ожидать, что Герман станет вершиной исполнительского искусства певца. Этого не случилось, однако, несмотря на наличие ряда отдельных удач (к их числу можно отнести такие разнохарактерные эпизоды, как любовный дуэт второй картины, арию «Что наша жизнь», сцену смерти).

Свое незаурядное исполнительское и вокальное дарование Заринь подтвердил уже через три месяца после постановки «Пиковой дамы», блестяще выступив в роли Сабинина в «Иване Сусанине». Героические эпизоды позволили ему блеснуть мощью драматического тенора, а лирические ансамбли — широкой и красивой кантиленой. Но Заринь нигде не стремился продемонстрировать свой голос, выделиться во что бы то ни стало: ансамбли с его участием прозвучали прозрачно, с обилием выразительных piano, с отчетливой линией каждого голоса. Привлекла в партии Сабинина и полная свобода в исполнении труднейших героических эпизодов с обилием высоких нот, необычайная подвижность голоса и протяженность дыхания в лирических эпизодах.

Вообще русская оперная классика нашла в Рижском театре немало интересных исполнителей. В яркого певца-актера вырос Г. Антипов. Он начинал очень скромно — голос его, казалось, был невелик. Но актерское дарование и музыкальность вскоре привлекли к нему внимание. За семь лет работы в театре Антипов спел не-

Лиза — Ж. Гейне-Вагнер, Елецкий — А. Васильев

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сабинин — К. Заринь

Лиза — Ж. Гейне-Вагнер, Елецкий — А. Васильев

Содержание