Выпуск № 2 (423) | 1974 - страница 44

большом желании можно было уловить едва слышное сквозь густые усы: «Очень хорошо». Так ни разу ничего не добившись, мы перестали его спрашивать вовсе. Не исключено, что такое обучение повлияло не лучшим образом на мое композиторское становление.

Калафати считал и, возможно, не без основания, что буйный талант пробьется через все препоны. У меня буйного таланта не было. Я не пробился. Теорию у нас в консерватории, кроме В. П. Калафати, преподавали А. К. Лядов, И. И. Витоль, М. О. Штейнберг и другие. Интересно, что в то время никакой критики школы Н. А. Римского-Корсакова не допускалось. Помнится, на какой-то каверзный вопрос, касающийся параллельных квинт в фугах Баха, Калафати ответил: «Мы никогда не задавали таких вопросов Николаю Андреевичу».

Из всех профессоров выделялся Лядов. Он был для нас слишком загадочной фигурой. Замечательный композитор, новых произведений которого часто годами с нетерпением ждала петербургская публика, он, по-видимому, тяготился педагогической деятельностью. В свой класс он принимал только самых одаренных и то в ограниченном числе.

В консерваторию Лядов приходил редко, причем каждый раз оповещал своих учеников открытками, поэтому его появление считалось событием. Он обладал острым языком. При сем никого не щадил. Его остроты ходили не только по консерватории, но и за ее пределами. При всей симпатии к нему казалось, будто он, человек безусловно обаятельный, носит маску, тщательно скрывающую от посторонних глаз его внутренний мир. Это отпугивало. Мне так и не удалось ни разу с ним поговорить, хотя в течение нескольких лет я не раз встречал его в консерваторских коридорах и на концертах.

Лядов вел замкнутый образ жизни, не допуская в свой дом даже многих друзей, не говоря уже об учениках. Мы его побаивались. Все-таки я убежден, что, обладай Лядов чертами характера Римского-Корсакова, он стал бы интереснейшим, глубоким и разносторонним музыкантом, который мог бы по-настоящему вести педагогическую деятельность, если бы захотел. Таковы же свидетельства Б. В. Асафьева и Н. Я. Мясковского. В одну из моих встреч с Борисом Владимировичем Асафьевым он сказал, что Римский-Корсаков при составлении своего учебника гармонии пользовался опытом и методом Лядова.

Лядов умел одним словом направить искания своего ученика в нужное русло. Но делал он это чрезвычайно редко. А С. Прокофьева, который у него учился, он по существу просто проглядел...

В годы моего студенчества в Петербурге не проходило недели без одного-двух симфонических концертов. Я с жадностью слушал и слушал. Оркестры Русского Музыкального Общества, Мариинского театра, Придворный оркестр, оркестр графа Шереметьева — вот каналы, по которым шло исполнение симфонической музыки. Позже к этому прибавились концерты С. А. Кусевицкого и его оркестра.

Мариинский театр пользовался славой одного из лучших оперных театров мира, а его оркестр считался вторым после оркестра Венской филармонии. Ученики консерватории имели возможность два раза в месяц посещать спектакли. Я прослушал в Мариинском всего Чайковского, Римского-Корсакова, Вагнера... Любой спектакль в руках Направника был образцом непревзойденного ансамбля, слаженности, чистоты. Альберт Коутс вносил взволнованность и романтику; появление за дирижерским пультом Никиша, Мотля и Рахманинова возносили слушателя в неземные сферы.

Мне удалось услышать Вейнгартнера, Рихарда Штрауса, Скрябина, Крейслера, Собинова, Нежданову, Шаляпина, Дебюсси... В дополнение к этому — посещения Эрмитажа, Русского Музея, всевозможных художественных выставок. Сколько было споров, увлечений, а главное — незабываемые впечатления, развитие вкуса, утверждение собственного художественного кредо. Я впитывал окружающую консерваторию атмосферу искусства, и из разрозненных понятий и представлений постепенно складывались мои собственные взгляды.

Е. Светланов

Памяти большого художника ¹

Еще в детстве я знал дирижера Гаука, ходил на его концерты, часто слышал по радио его имя, но никогда не думал, что судьба сведет меня с ним так близко.

Наше знакомство состоялось в 1949 году. На очередном пленуме Союза композиторов должна была исполняться моя кантата «Родные поля», и я узнал, что ею будет дирижировать Гаук. Это для меня была большая честь, тем более, что с этим сочинением я впервые выходил на строгий суд музыкальной общественности. Я показал Александру Васильевичу партитуру, он внимательно ее перелистал, своим опытным взглядом буквально на ходу замечая все слабые места, которые нуждались в тех или иных поправках. И все его советы оказались чрезвычайно ценными и пошли на пользу моему сочинению.

Начались репетиции. В программу концерта вошло много новых сочинений, а времени, как всегда, было мало. Но громадный опыт Александра Васильевича, прекрасное умение работать с оркестром сделали свое. Перед кон-

_________

¹ Публикуется по материалу сборника «А. В. Гаук» (ред.-сост. Л. Гаук, Р. Глезер, Я. Мильштейн), готовящегося к изданию в «Советском композиторе».

цертом я лишь только попросил его взять немного шире темпы.

И вот настал день премьеры. Я очень хорошо помню зал Дома Советской Армии, до отказа заполненный публикой, состоящей в основном из композиторов, музыковедов и критиков. Исполнение прошло успешно, и мое сочинение получило положительный отклик.

Все же и в то время я еще не думал, что Александр Васильевич сыграет такую огромную роль в моей творческой жизни. Это случилось несколько позднее.

Окончив Институт имени Гнесиных, я вплотную подошел к осуществлению моей давнишней мечты — всерьез заняться дирижированием. После вступительного экзамена в Московскую консерваторию, я узнал о том, что зачислен в класс профессора Гаука. С некоторой неуверенностью и настороженностью переступил я впервые порог этого класса, из которого вышло столько прославленных советских дирижеров. В присутствии многих студентов Александр Васильевич спросил меня: «Что побудило Вас заняться дирижированием? Ведь Вы же композитор, и естественно ожидать от Вас новых сочинений».

Набравшись смелости, я ответил: «Меня побудило заняться дирижированием твердое намерение возродить к жизни многие незаслуженно забытые произведения, в первую очередь русской классики».

«Похвально, похвально! — сказал Александр Васильевич, — ну, а к следующему уроку приготовьте мне какую-нибудь симфонию Гайдна».

Я был озадачен и несколько разочарован, ибо ожидал совсем другого. Только много лет спустя я понял, как прав был мудрый учитель, почувствовав единственно верный путь, по которому повел меня с первых же уроков.

Александр Васильевич никогда не навязывал ученикам свою трактовку сочинения. На уроках он старался всячески помочь нам проявить собственную индивидуальность, и ему это блестяще удавалось.

Его педагогический метод в принципе был очень похож на то, как занимался с молодыми композиторами замечательный педагог, основоположник советской школы композиторов Николай Яковлевич Мясковский. Недаром их связывала большая творческая дружба.

Александр Васильевич не допускал отсебятины, малейшего проявления дурного вкуса и требовал точного следования авторскому тексту. Он очень тщательно следил за внешней формой дирижирования, постоянно поправлял каждого из нас, когда мы ее нарушали. И здесь он был тысячу раз прав. Хотя это и не главный, но тем не менее очень важный момент в искусстве дирижера. Он требовал полной ясности жестов, и короткое «не понял, не понял» напоминало мне знаменитую фразу Станиславского: «не верю...»

И действительно, как важно для музыканта, сидящего в оркестре, чтобы жест дирижера был всегда ему ясен и понятен. Он приучал нас к тому, что дирижер должен как можно меньше читать лекций с пульта, ибо для этого есть жест, мимика, взгляд, которыми надо все сказать.

Гаук, очень сердился, когда его замечания на следующем уроке не были учтены и ошибка повторялась вновь. Он приучал нас к собранности, к предельной внимательности и той мобильности, без которой немыслима работа дирижера, особенно в нынешнее время. Наш постоянный «оркестр», состоящий из двух пианисток (Лоры и Миры), неизменно игравших на всех наших уроках, не всегда помогал нам выполнить свои намерения; иногда они увлекались и играли сами по себе. Тогда дирижер невольно следовал за пианистками, думая, что ведет их. Разумеется, это не ускользало от вездесущего взгляда профессора, но он в таких случаях давал доиграть пьесу до конца, зато потом следовал обстоятельный разбор происшедшего со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Таким образом он воспитывал в нас дирижерскую волю, без которой невозможно повести за собой настоящий оркестр, а до него

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Е. Светланов

Памяти большого художника 1

Содержание

Памяти большого художника ¹