Выпуск № 2 (423) | 1974 - страница 34

«срединные» 40-е годы, когда (есть такое мнение в критической литературе) мы имели дело с «другим» Свиридовым — не тем вокальным композитором, каким он был в самом начале пути и каким он стал, вернувшись к жанрам музыки со словом. Речь идет о Трио для фортепиано, скрипки и виолончели, первая редакция которого датируется 1945-м, а вторая 1955 годом. Так вот, прошли годы, и с новой временной дистанции становится ясно, что перед нами всегда был один и тот же Г. Свиридов — художник, сформировавшийся в пору первого вешнего цветения советской музыки (тогда же, кстати, когда ярчайше заявил о себе молодой Т. Хренников, вышел «Тихий Дон» И. Дзержинского, замыслил «Кола Брюньона» Д. Кабалевский), художник, выросший, возмужавший вместе с культурой своей эпохи, опиравшийся в своем творчестве на ее демократические идеалы.

Как же звучала на открытии сезона музыка Г. Свиридова? Сказать коротко — очень хорошо звучала, чего, впрочем, и следовало ожидать, если вспомнить, каких она объединила первоклассных артистов!

Естественнее всего начать рассказ о них с Евгения Нестеренко. Не только потому, что выступление его заняло целиком первое отделение и часть второго, — Евгений Нестеренко показал себя артистом громадных творческих возможностей. Отличнейший голос, очень большого диапазона, ровный, красивого тембра. Безупречная вокальная школа, русская по всему звуковому качеству — манере звукоизвлечения, фразировке, дикции. Никаких намеков на самолюбование, обаяние подлинного артистизма, подлинной культуры мышления, настоящего благородства.

При всем при том показалось мне, что поэтика именно Г. Свиридова еще не полностью стала для Е. Нестеренко «своей», личной. Ощутимо не хватало порой интонационного разнообразия и, что в данном случае очень существенно, непосредственной взволнованности. В этом смысле «представление» музыки слушателям преобладало над таким ее внутренним «переживанием», которое вызвало бы сопереживание данной музыки слушателями. Возможно, я не писал бы об этом, если не был бы убежден, что от природы Е. Нестеренко дана такая эмоциональная сила, такая мера эстетического воздействия. И подобная убежденность возникла на самом концерте, когда артист спел «На чердаке». Вот эта песня (кстати, одна из вершин свиридовской лирики!) действительно потрясла трагедийной экспрессией, тем более пронзительной, что достигнута она автором такими простыми средствами...

И еще одна кульминация была в пении Е. Нестеренко — блоковское «Утро в Москве» (оно бисировалось). Здесь тоже выплеснулось наружу непосредственное, открытое лирическое чувство во всей своей красоте и безраздельно захватило сердечным теплом, трепетной нежностью. Стало быть, может Е. Нестеренко, стало быть, по таланту ему раскрыть человеческое богатство содержания музыки Г. Свиридова, всю ее немеренную глубину. Будем же ждать новых встреч с большим русским артистом, ждать его интерпретаций «Рыбаков на Ладоге», песен на стихи Р. Бернса и А. Исаакяна, гениального блоковского «Голоса из хора»...

Кажется, едва ли сыщутся певицы более различные между собой характером индивидуальности, нежели Галина Писаренко и Елена Образцова. Но в «Петербургских песнях» обе они запомнились в равной степени выразительностью истолкования музыки, обе продемонстрировали замечательное мастерство перевоплощения, умение создать рельефные психологические характеристики. Последнее особенно удалось Г. Писаренко, благо свиридовский цикл дает для этого великолепный материал.

Невозможно не сострадать ее героине, когда, «напевая просто, безыскусственно» (авторская ремарка), артистка раскрывает щемящий блоковский мотив обреченности, покорного страдальчества («Перстень-Страданье»). Затем совсем другой образ — «Вербочки», образ детской веры, хрупкой, беззащитной детской радости. Какое хрустальное мерцание, какая весенняя свежесть слышатся здесь в ласковом голосе Г. Писаренко! И вновь — чудо перевоплощения: девочка, тщательно заслоняющая ладошками огонечек свечки от ветра и дождя, чтобы донести ее горящей домой, превратилась в очень миленькую, слегка жеманящуюся мещаночку-горничную («На Пасхе»). Всего одна реплика («Вот ищо, стану я, мужик неумытый, стану я, беленькая, тебя целовать»), и — жанровая сценка — законченная портретная зарисовка.

Последнее время мне уже несколько раз приходилось слушать Г. Писаренко в концертах и в оперном театре в самом разнородном репертуаре, и это позволяет утверждать, что она находится сейчас в расцвете своего обаятельного таланта. Не устаешь радоваться точности фразировки, покоряет органическая музыкальность артистки, пластичность звуковедения. К тому же —

это умная певица, прекрасно сознающая, чего и какими средствами она может добиться. Отсюда абсолютная выверенность в отборе репертуара и счастливая гармоничность интерпретаций...

Е. Образцовой в «Петербургских песнях» поручен лишь один сольный номер; но по своей экспрессивной силе он стоит многих; стихия «цыганства», столь сильная в русской литературе, поэзии, музыке — от Пушкина, Аполлона Григорьева до Чайковского, Толстого, Блока, словно «спрессована» в песне «Как прощались, страстно клялись». Здесь и затаенная жгучая страсть, и рвущая душу (не надрывная!) неутолимая «сердечная тоска»; здесь глубокие и сильные чувства, смело, свободно изъявляемые. Тем, кто много раз встречался с Е. Образцовой — интерпретатором Рахманинова, Чайковского, Бизе (Кармен), Сен-Санса (арии Далилы), не нужно рассказывать; они сами слышат, сколь близко все это Е. Образцовой, сколь естественна для нее «обуховская» традиция в русском вокальном исполнительстве (вспомним, например, как пела Надежда Андреевна «Ты усни, мое сердце, глубоко» или «Мой костер в тумане светит» Чайковского). Певица объявила в нынешнем сезоне большой цикл вокальных вечеров. Замечательное это дело, давно жданное. Хочется пожелать успеха талантливой и трудолюбивой артистке.

С особым удовольствием слушалась «Колыбельная песенка». И не столько потому, что этот второй в цикле «островок детской веры», прекрасный по музыке, возникает после погребального колокола песни «На чердаке», внося необходимую эмоциональную разрядку, сколько потому, что здесь в идеальном ансамблевом единстве слились — вот еще одна грань мастерства — голоса Г. Писаренко и Е. Образцовой. Это было просто очень красиво... Из «квартета» вокалистов, принимавших участие в концерте, осталось сказать о Е. Кибкало. В аттестации он не нуждается; на протяжении многих лет (во всяком случае, со времен «Укрощения строптивой») слушая Е. Кибкало, можно было убедиться; он всегда делает максимум для того, чтобы представляемое им сочинение имело успех. Заслуги его в пропаганде советской музыки безусловны, идет ли речь о театральных ролях, список которых возглавляют Петруччио (из упомянутой оперы В. Шебалина) и Алексей из «Повести о настоящем человеке» С. Прокофьева, или о советских романсах и песнях, многие из которых он исполнил впервые.

Так было и на рецензируемом концерте, где Е. Кибкало достались сложнейшие в психологическом отношении песни «Перстень-Страданье» и «В октябре», истолкованные им правдиво, рельефно, с отличным чувством стиля. Что же касается общего состояния вокального аппарата, то, наверное, опытный артист сам им не доволен. Ощущали и слушатели, что Е. Кибкало был, как говорят, «не в голосе».

Женское трио в составе М. Федоровой, Н. Школьниковой и Т. Прийменко отлично сыграло партитуру Г. Свиридова, сложную, разнообразную в эмоциональном отношении. Особенно выразительно прозвучали, пожалуй, «Похоронный марш» и «Идиллия»: впрочем, и в первой части («Элегия»), и в Скерцо можно вспомнить немало тонких, выразительных деталей. Некоторое сомнение вызывало только одно обстоятельство, касающееся собственно проблемы ансамбля, — слишком заметное доминирование партии фортепиано, точнее слишком индивидуальная манера М. Федоровой, что в данном случае отнюдь не диктовалось, мне кажется, требованиями партитуры.

Завершая рецензию, надо, наконец, сказать о Г. Свиридове — пианисте. Играет он на редкость своеобразно, очень самостоятельно, но, вместе с тем, в идеальном контакте с певцами (тогда, разумеется, когда они более всего приближаются к авторской интерпретации музыки). Особенно примечательна конструктивная четкость игры композитора, его обостренное чувство формы. Вероятно, исполнителям интересно работать с Г. Свиридовым, вероятно, и он многое получает в общении с ними. Остается пожелать, чтобы сложившиеся уже и заново складывающиеся содружества выдающегося творца с выдающимися артистами день ото дня крепли, принося радость слушателям.

Ю. Корев

Субъективные заметки об объективном исполнении

Вероятно, пианист или теоретик пианизма написал бы более объективно о концерте из произведений Моцарта в исполнении Алексея Любимова (19 сентября, Малый зал консерватории). Однако впечатление от этого концерта для автора данных заметок оказалось столь глубоким, что трудно было устоять перед соблазном поделиться им. Концерт этот был не просто событием исполнительского искусства, но и проявлением определенной творческой позиции, интересной не только с узкопрофессиональной точки зрения.

Прежде всего, концерт был великолепно сочинен исполнителем, был единой и совершенной музыкальной формой. Два контрастных отделения воплотили два свойства моцартовской музыки — наивную жизнерадостность и трагическую мудрость. Не принимая во внимание хронологию возникновения сочинений, пианист расположил их в порядке, отразившем эволюцию композитора.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ю. Корев

Субъективные заметки об объективном исполнении

Содержание