Выпуск № 2 (423) | 1974 - страница 38

как участник сонатного дуэта вместе с Б. Давидович (Малый зал консерватории, 30 сентября). Слушатели как-то сразу приняли этот дуэт дополняющих друг друга индивидуальностей, музыкантов, мыслящих едиными образными категориями и предпочитающих доверительную беседу спору или соперничеству. Дарованию Д. Ситковецкого оказались более близкими лирические краски (нельзя не отметить теплое, мягкое звучание его скрипки); в чарующем пианистическом почерке Б. Давидович особенно ясно высветлилась мудрость, зрелость прочтения классики.

Программу составили Моцарт и Брамс в первом отделении, М. Вайнберг и С. Прокофьев — во втором.

Созданная в один год с «итальянской» оперой «Идоменей» (1781) музыка Сонаты F-dur Моцарта отличается какой-то особой «вокальностью». Именно такой она предстала в исполнении ансамбля. В передаче ее был слышен и отзвук далекой эпохи галантного стиля. Ансамблистам удалось убедительно передать непрерывную пружинистость первого Allegro, тонкое ощущение танцевальности в несколько по-гайдновски (вспоминалась Прощальная симфония) сыгранном Tempo di Minuetto. Когда же Б. Давидович в Andante Темы с вариациями играла свое solo (всего восемь тактов!) в начале темы, хотелось вспомнить гетевское «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». И сразу же, словно в унисон с придыханием рояля, столь же томительно и грустно зазвучала скрипка. Это была настоящая победа дуэта-дебютанта.

А-dur'ная Соната Брамса словно рождена светлым весенним настроением. Композитор почти не коснулся в ней столь типичных для его творчества (в частности, для d-moll'ной Сонаты) «открытых» драматических коллизий. Образы, запечатленные в разных ее частях, не противоборствуют, а скорее дополняют друг друга. К тому же, Соната лишена каких либо технических эффектов — и в партии скрипки, и в партии фортепиано (последняя в эмоциональном плане может даже показаться насыщенней и несколько свободней). Но эта задушевная, а временами даже почти идиллическая музыка таит для исполнителей много трудностей. Главная из них заключена в очень своеобразной, тонко «придуманной» Брамсом музыкальной драматургии. И на постижение ее тайны иные крупные мастера затрачивают годы.

В своей интерпретации Д. Ситковецкий и Б. Давидович словно бы искали ответов на вопросы: безраздельно ли в этой музыке царство лирики, какова роль порой едва заметных контрастных образов? Лучше всего была сыграна вторая часть, где ансамблистам удалось найти ту единую линию развития, тот «пульс» движения, которые органично подчинили себе чередующиеся меланхолические и скерцозные образы. И именно в Andante tranquillo более всего удовлетворяли и динамическое равновесие и гармония звуковых красок. Контраст между главной и побочной партиями был исполнителями как бы только эскизно намечен. Но это не помешало Б. Давидович и Д. Ситковецкому передать трепетный, романтический дух брамсовской музыки.

Сонатина М. Вайнберга предстала в интерпретации ансамблистов как лирический дневник, герой которого не склонен к бурному самоизлиянию. Сдержанная, почти строгая манера исполнения, продиктованная «разреженностью» фактуры сочинения, позволила четко прорисовывать все его светотени.

В Сонате С. Прокофьева Д. Ситковецкий проявил себя максимально полно. В известной мере это можно объяснить тем, что Соната более других произведений программы требовала от скрипача масштабности, технической оснащенности. А может быть, ее образы очень созвучны молодости исполнителя. Главное же — в этом произведении он продемонстрировал способность к перевоплощению, метко схватывая характеры тем, образов. Молодой скрипач одинаково убедительно передал в Сонате и неподдельное веселье (как здорово искрилась каждая нота в Скерцо!), и лирическую распевность, и ослепительную виртуозность финала. Стоит добавить, что в мечтательном Andante Д. Ситковецкий и Б. Давидович еще раз показали, что им доступны подлинно поэтические взлеты. Прочтение ансамблем прокофьевской Сонаты вполне отвечало духу и букве авторского «напутствия» исполнителям: «Мне хотелось, чтобы соната звучала в светлых и прозрачных классических тонах».

На «бис» с истинным изяществом был сыгран финал D-dur'ной Сонатины Шуберта. Казалось, ансамблисты щедро делились со слушателями собственным наслаждением от самого процесса музицирования.

Студенту второго курса Московской консерватории Дмитрию Ситковецкому предстоит еще немалый труд на пути совершенствования. В том, что труд этот принесет прекрасные плоды, убеждает и великолепная профессиональная подготовка, полученная им в классе Ю. Янкелевича, и нынешняя интересная работа с новым наставником — отличным, умным музыкантом И. Безродным. Залогом тому и то, что рядом с Д. Ситковецким — чуткий старший друг, теперь уже партнер по сонатному музицированию, и то, разумеется, что сам скрипач талантлив и глубоко предан музыке.

М. Тероганян

Камерный хор Московской консерватории

Три года назад Валерий Полянский, тогда еще студент четвертого курса Московской консерватории, с небольшой группой таких же, как и он, одержимых любовью к хоровой музыке молодых людей, приступил в свободное от занятий время к репетициям. Музыканты разных профессий (дирижеры-хоровики, инструменталисты, композиторы и теоретики), не довольствуясь умозрительными представлениями о хоровой музыке, избрали самый активный и действенный путь ее познания: непосредственное участие в хоровом исполнительстве. Записи образцов старинной русской музыки для консерваторской фонотеки, участие в концертах «Моцарт и Чайковский», «Мартину и Хиндемит», вечере, посвященном 300-летию со дня смерти Шютца, конкурсе композиторов — студентов консерватории, приуроченном к 50-летию СССР, гастрольные концерты в Таллине — лишь некоторые из творческих деяний Камерного хора Московской консерватории.

Минувшим летом я встречался с коллективом в Светлогорске. В студенческом спортивном лагере. На репетициях, ежедневно проходивших без всяких поблажек и скидок на летнее отпускное время.

Несколько позже состоялись концерты в Калининградской области. Я присутствовал на одном из них. В обширной программе были представлены произведения старых мастеров Фландрии, Англии, Италии, сочинения русских и советских композиторов. Каждый номер предварялся краткой аннотацией. Эти короткие пояснения были как нельзя более уместны, если учесть, что в зале собрались люди далеких от музыки профессий: рыбаки, военнослужащие, моряки, персонал санатория. Вне сомнения, некоторые из них впервые узнали имена Лассо, Гастольди, Векки, Морли.

Нередко к старинной музыке подходили с некоторой долей академизма, словно бы сдавая некий экзамен на «чувство стиля». При этом принято ценить, прежде всего, демонстрацию качеств, атрибутивных для творений композиторов эпохи Возрождения: изумительную архитектонику, «хоровую оркестровку», знаменитые эффекты «эхо». Все это мы услышали в исполнении молодых консерваторцев, особенно в «Incarnatus» из Мессы Жоскина де Пре. Здесь возвышенность, строгость, «духовность» музыки органически сочетались с благородной простотой аккордовых «колоннад». Хор показал незаурядное мастерство и вдумчивость интерпретации. Партитура, словно живой организм, дышала каждой своей клеточкой. Каждый звук был наполнен и одинаково отчетлив как в forte, так и в тончайшем pianissimo.

И все-таки большее впечатление оставил Мадригал Морли, прозвучавший у консерваторцев без каких бы то ни было «оглядок» на академизм. Подчеркнутое внимание к мелодике, ритмическая гибкость, мастерское владение английским языком, вернее, самой музыкой речи — вот черты, характеризовавшие интерпретацию Мадригала. Благодаря точному выявлению голосоведения полифоническая сложность фактуры не затеняла, а, напротив, подчеркивала жанровое, народное начало: прихотливая, но в то же время естественная сопряженность мелодических линий разных голосов раскрепощала ритм, выявляла его танцевальную (мы бы сказали, «хороводную») природу.

В хоре Танеева «Посмотри, какая мгла» коллектив не только порадовал тонким воплощением полифонической музыкальной ткани, но и сумел создать настроение некоего таинства, завороженности. Отличная техника staccato сочеталась с отчетливостью каждой гармонии, выявлением ее «колористической индивидуальности».

Хор Чайковского «Ночевала тучка» предстал во всей чистоте и задушевности написанного акварелью русского пейзажа.

Таков был этот летний концерт хора — один из многих, возможно, не самый для него характерный. Однако некоторые выводы из своих впечатлений хочется сделать. Прежде всего о репертуаре, довольно обширном, охватывающем музыку XV–XX веков: от Шютца до Б. Бриттена, от Бортнянского до Р. Щедрина. Внешне за этой пестротой трудно обнаружить какую-либо систему отбора репертуара. А между тем, она есть и проявляется в самом этом многообразии. Хор не признает стилистических и хронологических «табу». Главный критерий — качество музыки. Поэтому очень часто исполняются сочинения малоизвестные, еще «необыгранные», где трудно говорить об опоре на какие-либо традиции интерпретации — приходится открывать все самим. Это первооткрывательство чревато серьезными трудностями. И все же, поступаясь многими соблазнами и выгодами, молодые музыканты упорно идут по избранному ими трудному пути энтузиастов-исследователей. Подобное направление деятельности хора одинаково интересно сотрудничающим с ним научному студенческому обществу (НТСО), различным кафедрам консерватории, молодым композиторам.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Тероганян

Камерный хор Московской консерватории

Содержание