программу весь опус 10, Вирсаладзе доказала, что она первоклассный виртуоз, в совершенстве владеющий своим аппаратом. Как техническая, так и музыкальная сторона исполнения были на высоте и не вызывали почти никаких возражений. Можно заметить только, что более сдержанный темп пошел бы на пользу, например, Седьмому этюду или кульминации Третьего этюда. И опять же порой, особенно в медленных этюдах, возникало желание, чтобы пианистка «отпустила себя на свободу», не стеснялась полноты чувства, проникновенности звучания. В связи с этим позволю себе небольшое отступление.

Многие помнят, что в середине пятидесятых — начале шестидесятых годов некоторым молодым пианистам было свойственно увлечение неумеренными темпами и динамикой, эффектным виртуозничанием, что приводило к этакому гипертрофированному бравурно-романтическому стилю игры, к ложной масштабности, вызывавшей порой восторги у наиболее многочисленной и наименее требовательной части публики. Эти восторги побуждали, в свою очередь, исполнителей играть еще громче, еще быстрее, еще «страстнее»... Однако всему есть предел, и не требовалось особой проницательности для того, чтобы предугадать неизбежную реакцию. Аудитория устала от «бурных дарований», с наскоку преодолевавших любое произведение — от рапсодии Листа до последних сонат Бетховена, и эпитет «темпераментный» постепенно стал уступать место в хвалебных рецензиях слову «мыслящий». Но, как часто бывает, при смене вкусов не обошлось без крайностей — неотъемлемыми признаками «мыслящего музыканта» стали скромная динамика, замедленные темпы и монотонное звучание на левой педали... Я говорю, разумеется, только о тех пианистах, которые, отдавая дань моде, надели платье с чужого плеча, забыв, что искусство — не салон мод. Каждый здесь носит то платье, которое ему к лицу, и попытка надеть чужой наряд неизбежно окончится неудачей.

Безусловно, реакция строгого вкуса на исполнительские излишества сыграла свою положительную роль, но она в какой-то степени затронула и тех, кто в этом совершенно не нуждался. Определенные тенденции такого рода — пока очень незначительные — можно было наблюдать и на концерте Вирсаладзе. Конечно, никакие тенденции не смогут побороть яркого темперамента пианистки, ее интересной и сильной индивидуальности, но кое в чем они, как нам кажется, сказались. И на конкурсе Чайковского Вирсаладзе играла умно, с безупречным вкусом, зрело и законченно, но тогда ее игру расцвечивало поэтическое обаяние, простота, уравновешенное, гармоничное восприятие музыки. Вот эти-то качества пианистки на сей раз проявились меньше, чем можно было ожидать. Трудно, конечно, на основании одного концерта говорить о направлении развития музыканта, но от такого рода тенденции, как, впрочем, и любой другой, хотелось бы предостеречь. Талант Вирсаладзе ценен именно своей гармоничностью.

Б. Александров

Наталия Шаховская

Программу концерта талантливой виолончелистки (он состоялся в Малом зале консерватории) определили та серьезность и художническая целеустремленность, которые критика отмечала еще несколько лет назад, — Сюита № 3 И. С. Баха, Концерт D-dur Гайдна, Пять пьес в народном стиле Шумана, «Испанская народная сюита» Фальи, Концерт-поэма для виолончели, струнного оркестра и ударных Л. Книппера. Все эти сочинения были пополнены с «глубокой убежденностью в непреложности создаваемых образов»¹ в типичной для Шаховской повышенно экспрессивной манере, что и обусловило яркое, самобытное «прочтение» «Испанской сюиты», непосредственность переживания лирико-драматических коллизий в Концерте-поэме Л. Книппера.

«Убежденность в непреложности» обусловила и весьма традиционную трактовку Третьей сюиты Баха: утрированное rubato, резкие динамические контрасты, штриховые аналогии. Отдельно несколько слов о Концерте Гайдна. Характерным драматургическим центром его стало у Шаховской Adagio. Кроме того, во всей манере игры ощущалась чрезмерность артикуляции.

Подобная интерпретация концерта, весьма спорная на мой

_________

¹ Т. Гайдамович. Радостная победа. «Советская музыка», 1962, № 8.

взгляд, воспринимается в известной мере как подражание М. Ростроповичу. В итоге же в исполнении Шаховской, несмотря на техническое совершенство, а отчасти и благодаря ему, гайдновский шедевр не убеждает, так как предстает лишь отражением, копией избранного оригинала.

Очень поэтично, просветленно, просто прозвучали Пять пьес в народном стиле Шумана. Отсутствие внешних эффектов, при насыщенности звуковой палитры, вызвало в публике ту особую тишину, которая подчас красноречивей самых бурных аплодисментов. Поэтичность, лирическая проникновенность были даже несколько неожиданными. Однако сыгранные «на бис» «Мелодия» Дворжака и Вокализ Рахманинова утвердили радость открытия новой черты в творческом облике артистки.

Удачно выступил в концерте Камерный оркестр Московской консерватории под управлением М. Териана. Запомнились стройность и организованность ансамбля, стремление к масштабности (чему во многом способствовала высокая культура владения штрихами) , особенно в Концерте-поэме Книппера. Следует, однако, отметить некоторые динамические излишества: грузное, форсированное forte и, временами, бесцветное piano.

Заканчивая эти весьма краткие впечатления от прошедшего концерта, я надеюсь, что полемичность некоторых моих высказываний будет воспринята как своеобразная дань уважения к яркому таланту Н. Шаховской.

Ю. Вершов

Сьюзен Старр

Как известно, любая встреча с артистом, принимавшим участие когда-либо и в каком-либо из четырех прошедших у нас конкурсов имени Чайковского, всегда таит в себе неповторимый и специфический интерес. Тем более, если свидеться предстоит с личностью незаурядной, художественной натурой яркой и заметной, побывавшей в свое время в числе фаворитов у жюри и широкой публики. Интерес, о котором идет речь, легко объясним: чем прочнее симпатии и привязанности, тем дольше живут они в памяти людей и в их сердцах. К тому же всегда и всех живо интригует вполне закономерный вопрос: каков же сегодня прежний любимец, что нового привнесло время в его исполнительское искусство?

Разными бывают эти встречи с конкурсным «вчера» или «позавчера». Иные из них искренне радуют — как, например, недавнее свидание с М. Лихтером. Случается порой и обратное (вспоминаются огорчившие москвичей и ленинградцев концерты Д. Огдона последних лет).

Некоторое время назад нашу страну вновь посетила Сьюзен Старр (США). Ее имя не забылось: серебряная медалистка второго конкурса, одна из признанных триумфаторов состязания 1962 года. Помнится, специалисты и пресса сулили в те дни двадцатилетней заокеанской пианистке большое будущее. Ныне — год 1971.

Скажем сразу: ее недавнее выступление в Большом зале консерватории несколько разочаровало. Внешне все обстояло как будто вполне благополучно: переполненная аудитория, долгие и шумные аплодисменты, многочисленные «бисы». Тем не менее ни рукоплескания, ни приветственные возгласы не заглушили какого-то чувства внутренней неудовлетворенности. Неудовлетворенность эту вкратце можно резюмировать так: сравнительно с прошлым — ничего нового. Та же, ни на йоту не изменившаяся исполнительская манера. Те же достоинства в игре — и те же недостатки. Главное — тот же, что и прежде, девять лет назад (!), сам класс интерпретаторского мастерства.

Пианизму Старр не откажешь, разумеется, ни в эффектности, ни в сценической привлекательности. Артистка по натуре импульсивна, темпераментна, порой, может быть, даже чуть слишком. Ее игра наэлектризованна энергией, решительной устремленностью, активным волевым напором. В сочетании с отменной техникой, в частности великолепно развитой пальцевой моторикой, перечисленные свойства дают, конечно, свои плоды. Старр не составляет труда произвести впечатление на публику — особенно в быстрых, токкатного склада произведениях или, скажем, в бравурных игровых эпизодах. Удовольствие слушателям доставили, к примеру, некоторые из «Серьезных вариаций» Мендельсона, в том

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Наталия Шаховская

Сьюзен Старр

Содержание