Выпуск № 7 (380) | 1970 - страница 59

ным — свидетельством тех крепких нитей, которые связывают Стравинского с Россией. Материал этот взят из книг диалогов Стравинского со своим секретарем, даже более того — «фамулусом» 2 — дирижером Робертом Крафтом. Под разными названиями вышло из печати шесть таких книг (1959, 1960, 1962, 1963, 1966, 1969). Четыре из них, объединенные общим названием, намечены к выпуску Ленинградским отделением издательства «Музыка» 3 . В настоящей публикации беседы представлены выборочно, в произвольной последовательности и с не оговоренными в тексте сокращениями. В конце абзацев римская цифра в скобках указывает на условно принятый нами порядковый номер книг бесед. Крафт (обозначенный инициалами «Р. К.») направляет их, формулируя вопросы; Стравинский («И. С.») отвечает, импровизируя, углубляясь в себя, в свои думы и воспоминания. Стравинский — превосходный мемуарист, с редкостно ясной и цепкой памятью, отчетливостью и убежденностью суждений. Он говорит образно, пластично, с непреднамеренной легкостью и резкой прямотой 4 . Однако в его убежденности многое для нас неприемлемо. Это касается и общих эстетических воззрений, и оценок ряда художественных явлений музыки XIX — XX веков, оценок которые часто отмечены печатью явной субъективности. Не буду касаться всего комплекса вопросов. В связи с данной публикацией ограничусь лишь рассмотрением отношения Стравинского к русской классической музыке. Вольно или невольно в словах Стравинского нередко сквозит недооценка ее исторической роли. Правда, он высоко ценит Глинку (но именует его «русским Россини», а в «Музыкальной поэтике» — даже русско-итальянским композитором), сердечно и с уважением отзывается о Чайковском (но, говорит он, «меня раздражала слишком частая тривиальность его музыки, и раздражался я в той же мере, в какой наслаждался свежестью его таланта и его изобретательностью в инструментовке») . Среди композиторов «Могучей кучки» он выделяет Мусоргского «с его гениальной интуицией», вспоминает, как в своем разговоре с Дебюсси собеседники сошлись на том, что романсы Му

1 Famulus (лат.) — слуга, в переносном значении — преданный, близкий ученик. 3 Перевод с английского В. А. Линник, редактор Г. А. Орлов, комментарий И. В. Белецкого. * В этом, кстати, существенное отличие «Диалогов» от двух других книг Стравинского «Хроники моей жизни» (1935) и еще неизвестной у нас, весьма дискуссионной в своих основных эстетических положениях «Музыкальной поэтики» (1940). Но на тех книгах заметно сказался отпечаток индивидуальности музыкантов, которые их литературно оформляли и соответственно воздействовали на высказывания Стравинского (в первом случае это Вальтер Нувель, долголетний сотрудник Сер : гея Дягилева, во втором — Петр (Пьер) Сувчинскии и Алексис Ролан Манюэль). Здесь же Стравинскии беседует раскованно, свободно.

соргского — «это лучшая музыка из всей созданной «русской школой» (то есть «Могучей кучкой»). И, несмотря на все свое. преклонение перед личностью Римского-Корсакова, никак не может скрыть неприязни к его музыке. Поэтому не устает повторять, что «Фантастическое скерцо» происхождением более обязано Чайковскому, нежели Римскому-Корсакову (хотя признает, что сказалось воздействие «Полета шмеля») , что в «Жарптице» влияние названных композиторов поделилось поровну, что в «Фавне и пастушке» ничего от Римского-Корсакова нет, а «Петрушка» — это своего рода «критика в адрес «Могучей кучки», которую — что звучит кощунственно! — он обличает в «зачерствелом натурализме и любительщине».

Хотя эти высказывания полностью не вошли в публикуемый материал, читатель должен их знать, чтобы понять — по-своему целеустремленную, но внутренне очень противоречивую — художественную позицию Стравинского. Он исходит из того положения, что якобы в русской классической музыке существовало два течения: «западническое» (Глинка — Чайковский) и «славянофильское» («Могучая кучка»); первое он приемлет, второе отвергает, о чем подробнее говорит в «Музыкальной поэтике». Самого себя Стравинский воспринимает в русле традиции «русской европейскости», если воспользоваться выражением Б. Бурсова 5 .

Не будем останавливаться на музыкально-исторической концепции Стравинского — ее надуманность и ложность очевидны. Отметим другое: в своем субъективизме, исходя из личных склонностей и антипатий, он нападает со свойственной ему иронией и сарказмом не только на представителей «Могучей кучки», но и на Берлиоза, Вагнера, Рихарда Штрауса. О последнем, например, он не постеснялся сказать: «Я бы хотел подвергнуть все оперы Штрауса любому наказанию, уготованному в чистилище для торжествующей банальности». А некоторые произведения Хиндемита, к личности которого он относится не без симпатии, ему представляются «столь же сухими и непереваримыми, как картон, и столь же малопитательными». Но недостатки он находит и у Бетховена (например, в первой и третьей частях Девятой симфонии), не говоря уже о романтиках XIX века (хотя питает склонность к Шуберту и Шуману). Все это может показаться нарциссизмом, снобистским произволом, если бы мы не знали, насколько критичен Стравинский и к самому себе. Он признается: «Я мог бы вечно переделывать свою музыку, если бы не был занят новыми сочинениями» (признание относится к

'• Б. ' Б у р с о в. Национальное своеобразие русской литературы. Л., 1967, стр. 12.

107

1962 году). Он нередко иронизирует по поводу собственной персоны, о чем, например, свидетельствует сравнительная таблица типичных свойств, присущих, в представлении Стравинского, ему самому и его антиподу Шёнбергу: эта таблица в свое время была опубликована 6 . Свою «автоиронию» он простирает до того, что, почтительно именуя Шёнберга Моисеем, себя называет ставшим на ложный путь Аароном 7 . Это, конечно, не оправдание для чуждых нам концепций и взглядов Стравинского, но необходимый корректив для читателя его петербургских воспоминаний. В них много любопытного. С какой любовью говорит он о РимскомКорсакове, тепло о Лядове, Витоле, с уважением о Танееве, Стасове. За пределами скромных размеров публикации остались его проникновенные слова о художнике Валентине Серове, высокая оценка Маяковского: «Я считал его хорошим поэтом, восхищался и продолжаю восхищаться его стихами»; или о днях юности: «Моим героем всегда был Достоевский. Из новых писателей я больше всего любил Горького и больше всего не любил Андреева». Но, надо полагать, и публикуемый материал достаточен для того, чтобы понять, насколько зов родины заставлял Стравинского воскрешать в памяти «дела давно минувших дней»... Чем старше становится Стравинский, тем охотнее он мыслями возвращается к годам детства и юности, проведенным в России. Это не только обычное у стариков стремление как бы заново пережить свою молодость, дабы осознать, что ты сейчас и ты в прошлом — одно и то же лицо. Нет, здесь скрыт более глубокий смысл. Особенно после посещения СССР Стравинский еще острее, чем прежде, ощутил, что он — ■ русский. И не этим ли объясняются те нотки резиньякции, которые все сильнее слышатся в последних интервью Стравинского? Вот, например, одно из горестных признаний: «Тоскую по своему поколению: все мои сверстники уже умерли. Я даже не столько огорчен, что нет моих старых друзей, и

6 См.: «Музыка и современность», вып. 5. М., 1967, стр. 310—313. 7 Здесь содержится косвенный намек на оперу Шёнберга «Моисей и Аарон», в которой Аарон потворствует поклонению золотому тельцу, за что (не по библейскому сказанию, а в опере Шёнберга!) он проклят Моисеем.

108

1950 год. С Робертом Крафтом

уж не тем, что ушла психология моих друзей. Меня угнетает исчезновение всего нашего быта, домашних обычаев, жизненных укладов...» И дальше еще откровенней говорится о духовной изоляции: «Хотя я не огорчаюсь, что не принадлежу ни к какому современному направлению, и хотя музыка, которую я сейчас пишу, не отвечает коммерческим и другим требованиям, однако мне хотелось бы обмениваться с коллегами чем-то большим, нежели, случайным словом. Но сегодня у меня нет собеседников, которые смотрели бы на мир моими глазами» 8 .

И не является ли такая изоляция следствием того, что на своем извилистом творческом пути Стравинский не последовал замечательным словам Дебюсси, обращенным к нему в письме от 24 октября 1915 года? Это напутствие гласит: «Будьте со всей мощью Вашего гения великим Русским художником. Так чудесно быть одним из сынов своей родины, быть связанным со своей землей, как связан с ней самый бедный крестьянин...» 9 .

М. Друскин

8 Стравинский. О музыке и о прочем. «Америка», 1967, № 123. 9 См.: Conversations with Igor Strawinsky. New York, 1959, p. 54.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание