Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 24

Я выходил на сцену подчеркнуто крупными шагами (Станиславский говорил, что при моей внешности и росте я всегда должен не ходить, а широко шагать по сцене, чтобы выглядеть более мужественно), наполненный сознанием значительности момента.

Запальчивость Ленского особенно ярко должна была проявиться в сцене ссоры, причиной которой явились его слишком пылкое воображение и житейская неопытность, наивная чистота и горячность, которые помешали юноше трезво оценить шаловливое кокетство Ольги и заставили ответить «нет» на мелькнувшую мысль: «Не разойтись ли полюбовно?» Овеянная поэтической лирикой детскость образа Ленского привела меня, как и некоторых других исполнителей, также шедших самостоятельным путем, опять-таки к собиновскому толкованию роли. Но именно там, в студии Станиславского, Ленский стал для меня живым человеком, с которым я должен был пережить всю жизнь его души.

Однако с точки зрения музыкальной (это я понял сейчас) было далеко не все ладно. На репетициях в студии рояль находился в соседней комнате, и концертмейстеру было трудно, если не сказать невозможно, угадывать наши намерения (в начале репетиции шли без дирижера). Кроме того, увлеченные сценическими задачами, мы пели крайне неточно, и пианистке приходилось буквально «бегать» за нами. Занятые поисками настроения, самочувствия образа, мы редко вступали вовремя. Когда же в студию пришел Сук, то ему «Онегина» не показывали, а прямо начали с работы над «Царской невестой», где уж все старались следить за музыкой.

Были и другие «огрехи». По молодости и по привычке, воспитанной в студии, я, например, дробил арию Ленского на ряд смысловых «кусков»: «Куда, куда вы удалились...», «Что день грядущий мне готовит...», «Блеснет заутра луч денницы...» и т. д., стремясь каждой фразе придать соответствующее выражение. Это приводило к пестроте не только настроений, но и к рыхлости музыкальной формы. Получалось откровенно плохо, так как и музыка, и самочувствие Ленского перед дуэлью, его элегическое раздумье и призыв, обращенный к той, которую он любил, — все это требовало слитности формы, единства мелодии, спетой как бы на одном дыхании, на одном «смычке». Правда, может быть, в этом была больше всего виновата моя неопытность. Только позже я осознал, что для того, чтобы зрительный зал проникся к Ленскому сочувствием, надо прежде всего хорошо, выразительно петь. В клавире, в начале арии Ленского, у меня записано: «больше петь», «больше кантилены» (восьмушки на фразе «блеснет заутра луч денницы» иногда тянут на проговаривание слов, а этого надо всячески избегать). Философские размышления Ленского тем не менее подчинены одному чувству — печали, разлуки с жизнью, с любимой, и все это надо выразить голосом. Никакой эффект говорка, смысловых ударений не может и не должен здесь затмить выразительности самого голоса, тембра, окрашенного настроением сцены. Я не сразу до этого дошел, экспериментировал, искал, но до конца понял лишь в Большом театре.

«Погуляв» пять лет по разным сценам (Свердловск, Харбин, Тбилиси), я многое растерял из того, что получил от Станиславского, а нового почти ничего в образ не прибавил. Да это и понятно. Я входил прямо в спектакли текущего репертуара, и над образом никто со мной не работал. Как лирическая опера, «Евгений Онегин» не привлекал внимания постановщиков... И я, конечно, «разболтался».

Только в Большом театре при новой постановке «Евгения Онегина» Л. Баратовым в начале 30-х годов я снова начал работу над образом

В роли Ленского

Ленского. Леонид Васильевич, воспитанник Художественного театра, участник Музыкальной студии В. И. Немировича-Данченко, помог мне восстановить то, что я когда-то приобрел в работе со Станиславским. И много дал нового. До этого меня «вывозили» интуиция, молодость, но не было цельного, исторически верного ощущения характера. Я «бытовил» образ, понимая его слишком прямолинейно, как своего современника. Леонид Васильевич помог мне «перебраться» в пушкинскую эпоху, увидеть в Ленском черты передового интеллигента того времени: духовное благородство, мягкость, изящество манер и интонаций... Я сам чувствовал, что мне многого не хватает, но одному работать было трудно. Леонид Васильевич очень вовремя встретился на моем пути.

Вот вспоминается сцена дуэли.

Когда Онегин приходил и извинялся за опоздание перед Зарецким, я мерил шагами свой угол — то ли хотел казаться равнодушным, то ли, наоборот, возмущенным. Баратов сказал мне: «Сережа, выбери себе какую-нибудь точку в зрительном зале, ну хотя бы бра в бельэтаже, и смотри на нее не отрываясь, стараясь в это время сосредоточить свое внимание на внутреннем состоянии Ленского. Суетой здесь ничего не скажешь, а взгляд, устремленный вдаль, подскажет зрителю, что ты поглощен какой-то важной мыслью, охвачен переживанием: ты думаешь об Ольге, вспоминаешь встречи с ней или мысленно еще раз прощаешься. И так до того момента, пока Онегин не скажет: «Что ж, начинать?..»

Леонид Васильевич подсказал много верного и в моей любимой сцене на балу у Лариных — «В вашем доме». С его помощью я нашел палитру чувств горечи, скорбного разочарования — получить такую обиду в этом доме, который для меня был близким, родным, и от кого — от Ольги! Баратов оберегал меня от внешних эффектов, не позволял иллюстрировать жестами свое состояние, а требовал концентрации чувства, которое прежде всего должно выражаться голосом, интонацией. Спектакль был отличен по подбору исполнителей: Онегин — В. Сливинский и П. Норцов, Татьяна — Г. Жуковская и М. Баратова, Ольга — Е. Антонова, Л. Баклина и Б. Златогорова, Ленский — И. Козловский, А. Алексеев и я, Гремин — М. Рейзен и А. Пирогов. Даже Зарецкого пел пришедший в театр М. Михайлов.

Участие такого количества выдающихся певцов, масштабы Большого театра, его оркестр, дирижеры подсказали, что нужно отбросить все мелкие нюансы и петь партию Ленского, включая, конечно, и его арию, на хорошей опоре звука, широко, свободно отдаваясь чувству, ярко выраженному Чайковским в музыке Ленского.

Потом я для себя окончательно выяснил, что этот принцип правилен и что его нужно придерживаться всюду, где бы я ни пел Ленского. Не надо бояться слова «красиво». Пение, особенно лирическое, должно быть красивым. Я имею в виду ясность тембра, кантиленность голоса, изящество фразы. Но красивое не синоним сладкого или слащавого. Красивое пение предполагает естественность, задушевность в выражении чувства. Певец должен ощущать, будто поет все его существо. Но не форсировать звук, не стараться показать его большим, чем отпущено природой. Шаляпин всегда пел, хотя слушателям трудно было фиксировать именно на этом свое внимание, так они были увлечены выразительностью его фразировки.

Дуэт с Онегиным — «Давно ли друг от друга...» — также надо петь как можно кантиленно, на piano. Мелодия здесь сама по себе так хороша, так выразительна, что не надо искать специально окраску звука или выделять отдельные слова из общего контекста.

Чайковский, конечно, дал певцу верный компас на пути к образу Ленского. Даже отдельные фразы, вроде «Медам, я на себя взял смелость...» или «Люблю я этот сад, укромный и тенистый...», проникнуты у него таким чистым вдохновением, очарованием изящества и задушевности, что исполнителю только остается передать это в голосе с такой же мерой вдохновения и простоты. И вот тут нельзя «пережать» даже на йоту.

В объяснении с Ольгой (ариозо «Я люблю вас») я не очень стремлюсь подчеркивать скромность и застенчивость своего героя. Я чувствую, что Ленский не в первый раз говорит Ольге слова любви, может быть, только раньше лишь намеками, сопровождавшимися взглядами и вздохами. Да и Ольга, конечно, знала о его отношении и его намерениях. Ведь все соседи считали их женихом и невестой. Поэтому я искал здесь только искренности, взволнованности, открытости чувства, свойственных натуре моего героя. Здесь не надо мудрить, но необходимо быть действительно увлеченным Ольгой, при большой внешней сдержанности.

Могу честно сказать, что я всю жизнь работал над партией Ленского, и особенно в последние годы. Мне хочется, чтобы тот, кто слушал меня впервые в этой партии, особенно молодежь, которая в школе, изучая Пушкина, уже создала в своем воображении образ Ленского, чтобы она не только не разочаровалась, но уловила в нем какие-то новые черты, лучше представила себе этого бессмертного пушкинского героя.

В течение всех лет моей сценической работы я каждый раз после спектакля, вернувшись до-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В роли Ленского

Содержание