Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 25

мой, беру клавир «Онегина» и снова просматриваю его, страничку за страничкой, и, воссоздавая в памяти свое исполнение, проверяю: где стало лучше, чем было раньше, а где не удалось и надо что-то поискать заново... Вот, например, фразу Ленского: «Ужель я заслужил от вас насмешку эту? Ах, Ольга, как жестоки вы со мною!» — можно спеть по-разному, с самыми различными, даже контрастными оттенками. Смотрю в клавир и думаю: «Нет, что-то у меня здесь не получилось. Нашел интонацию, как будто психологически верную, а в голосе эта краска не звучит...»

Начинаю искать новую интонацию, близкую к первой, но более яркую, броскую, более выразительно звучащую у меня. Так работать можно без конца, и, собственно, только такая работа и дает удовлетворение, позволяя все время жить образом, постоянно ощущать себя в нем.

Трудно, например, найти необходимую выразительность вопроса Ленского, обращенного к Ольге: «Что сделал я?» Эти слова произносятся без оркестра и поэтому особенно ответственны: в интонации вопроса Ленского исполнитель должен передать его искреннюю, почти детскую наивность и чистоту — ведь он по-детски обижается, остро переживая каждый пустяк.

В постановке «Евгения Онегина» Б. А. Покровским в 1944 году (которая сохраняется на сцене Большого театра до сего времени) Ольга на балу у Лариных участвует почти во всех танцах, и тогда логично звучат слова Ленского: «Вы обещали мне теперь». Я даже шел за Ольгой, чтобы в новом танце уже быть с ней в паре, — ведь танцы распределялись заранее, и я ревниво следил за своей очередью. И когда Ольга отказывает мне в моем праве на танец с нею и отдает его Онегину, становится понятной обида Ленского, его жалобно-возмущенная интонация: «Ужель я заслужил от вас насмешку эту?..» Ведь через две недели после именин Татьяны должна была состояться свадьба Ленского и Ольги. Он был уже официально женихом Ольги... И вдруг такая неожиданная обида! Пылкий характер Ленского заставил его увидеть в невинном кокетстве Ольги глубокую несправедливость, насмешку! В своем стареньком клавире еще консерваторских времен против этой фразы я написал: «Здесь нельзя быть грубым». Далее, у фразы: «Как из-за пустяков (...), я видел все!» — записано: «Ревниво, с горечью, но без злости». Я очень боялся здесь пережимать, быть резким, чтобы не было похоже, будто они уже несколько лет женаты! Над словами: «Даже мил! Ах, Ольга, ты меня не любишь!» — у меня помечено: «С болью в сердце и большой обидой». Но уже на словах: «Котильон со мной танцуешь ты?» — надо изменить интонацию. Этот вопрос должен звучать просто, будто ничего не случилось. Ленский как бы желает положить конец ссоре: вот, дескать, станцуем котильон, и все забудется, все снова станет на свое место. Уже ранее на словах: «Ах, Ольга, ты меня не любишь! Ты меня не любишь!» Ленский как бы приходит в себя, успокаивается и хочет простить Ольгу... И нужно же тут было подвернуться Онегину, который на вопрос («Котильон со мной танцуешь ты?») отвечает вместо Ольги: «Нет, со мной». Тут все начинается сначала, но с большей силой вспышки. Здесь, как и всюду, нужно точно следовать авторскому тексту — у Чайковского так все предусмотрено, настолько все естественно, правдиво и выразительно, что менять ничего нельзя.

Напомню момент, когда Онегин спрашивает: «Ты не танцуешь, Ленский! Чайльд-Гарольдом стоишь каким-то. Что с тобой?!» И тот, взволнованный, отвечает: «Со мною ничего, любуюсь я тобой, какой ты друг прекрасный». Здесь ударное слово «друг» приходится на восьмую, а «прекрасный» — на восьмую и две четверти; я позволяю себе выделить первое слово, прибавив к восьмой точку, и таким образом немного увеличить его длительность.

Здесь нужно найти интонацию, которая выразила бы все возмущение Ленского. Подумать только: Онегин отнял на весь вечер у него Ольгу, танцевал с ней и еще участливо спрашивает: «Что с тобой?!».

При этом надо принять во внимание и то, как спросит его Онегин, какую дозу насмешки он вложит в свои слова. Многолетний сценический опыт подсказал мне: как бы ни был возмущен Ленский, какого бы накала ни достигло его негодование, отвечать он поначалу должен сдержанно. Но так, чтобы в этой сдержанности чувствовалось все кипение чувств, все напряжение нервов. Ленский переживает двойную обиду — и за Татьяну (она также, вероятно, заметила флирт ее сестры с Онегиным), и за Ольгу. Он тревожится за нее, видимо сразу же в силу своей наивной натуры разочаровавшись в моральных качествах Онегина. Безусловно, Онегин был более «опытен», чем Ленский, в искусстве светского флирта и, вероятно, даже делился с другом кое-чем из своего прошлого. Поэтому естествен испуг Ленского за Ольгу, за то, что Онегин вскружит ей голову. Я уверен, что здесь Ленским руководит не грубая мужская ревность, а искренняя боль и тревога: ведь честь Ольги для него священна... «Буду ей спаситель» — эти слова Пушкина подтверждают его стремление вызволить Ольгу из «сетей» Онегина. Быть может, до зрителей это не всегда дойдет целиком, но такое понимание этой сцены ссоры дает мне уверенность в правоте своего поведения.

Онегин — С. Шапошников, Ленский — С. Лемешев.
Малегот

Меня всю жизнь возмущало то, что дирижеры обычно так безбожно заглушают слова Лариной: «О боже, в нашем доме, пощадите!» Ведь они очень важны для перехода к ариозо Ленского. Несмотря на все потрясение, он продолжает испытывать огромную нежность к семье Лариных. Трижды повторив фразу: «В вашем доме...», Чайковский дает Ленскому время эмоционально переключиться от чувства обиды к теплоте воспоминаний. Случается нередко, что в трудные моменты перед мысленным взором человека проходит вся жизнь: «В вашем доме, как сны золотые, мои детские годы текли...»

И чем горячее назревала ссора, тем трогательнее и рельефнее был контраст перехода к ариозо. Начиная его с двух-трех piano, я убедился (особенно, когда напел пластинку), что это создает верный эффект — звуковой контраст хорошо передает переключение Ленского на другие чувства, передает нежность его чистой души. Дальше снова идет нарастание: «Но сегодня узнал я другое...» Ленский возвращается к действительности. Не форсируя звука, здесь надо петь достаточно полно и ярко, тем более что далее все идет в ансамбле.

Слова же, с которыми Владимир обращается к Ольге, меня всегда смущают. Здесь хочется поспорить с Чайковским, заставившим Ленского бросить Ольге такое оскорбление: «Я узнал здесь, что дева красою может быть, точно ангел, мила и прекрасна, как день, но душою, но душою, точно демон, коварна и зла». Я подчеркивал слова «прекрасна, как день», а слово «коварна», несмотря на фермату и forte, всячески стремился смягчить выражением душевной боли. Я всегда здесь чувствую неловкость: мне не хочется обращать к Ольге эти грубые слова. Вероятно, поэтому, когда Онегин говорит: «Безумны вы, и вам урок послужит к исправленью», Ленский отвечает даже как бы с удовлетворением: «Пускай безумец я (дескать, возражать не буду, действительно плохо себя веду), но вы... вы бесчестный соблазнитель» (я тороплюсь сказать, так как это для меня главное). Чайковский написал эту сцену очень естественно, и надо только полностью отдаться воле его музыки. Важно, конечно, не терять достоинства, не вести себя, словно на базаре: все должно быть горячо, запальчиво, но в то же время не грубо — ведь и Ленский, и Онегин подлинные интеллигенты... (Помнится, как-то на репетиции один исполнитель Ленского так вошел в раж, что

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Онегин — С. Шапошников, Ленский — С. Лемешев.Малегот

Содержание

Онегин — С. Шапошников, Ленский — С. Лемешев.
Малегот