Яркой, сочной предстала симфония Брамса. Прибегая к богатой палитре жестов, Тояма увлекал оркестр в мощные tutti, не боялся преувеличений forte, требовал необычайных pianissimo. Четкими противопоставлениями отличались темпы и динамика первой части. Почти неслышимое pizzicato в медленной части симфонии перерастало в мощное forte.

В сюите Р. Штрауса чувствовалось, что музыка очень близка дирижеру. Со вкусом и разнообразием сделал Таяма вальсы — венские вальсы. Общеизвестно, как трудно их исполнение. Один из крупнейших дирижеров сказал, что для него настоящий мастер тот, кто может «осилить» двух композиторов — И. С. Баха и И. Штрауса. Рихард Штраус продолжает (конечно, е более усложненной, «осимфониченной» форме) традиции венского вальса. Эти эпизоды, несомненно, получились у Тоямы что говорит о его умении и подлинном, очень «воспитанном» темпераменте.

Была и еще одна причина назвать концерт необычным. Уже стало традицией периодическое появление на концертных эстрадах Москвы «циклов новой музыки Ростроповича». Январь начался премьерой виолончельного концерта Жоливе. Затем каскад новинок (Ю. Левитина, К. Хачатуряна, Б. Чайковского) в сольном концерте в Малом зале консерватории. Наконец, первое исполнение концерта Тоямы. Автор рассказал, что мысль написать крупное сочинение для виолончели пришла ему, когда он выступал вместе с Ростроповичем в Токио в 1965 году. Работа закончена в 1966 году, и, следовательно, мы услышали совершенно «свеженький» концерт (Ростропович играл его, видимо для «страховки», по нотам, так же как и концерт Жоливе). Кроме того, интересно было еще и потому, что мы знаем увлеченность японских музыкантов «модернизацией» музыки, ничуть не меньшую, чем у их европейских или американских коллег. У концерта непривычная форма: шесть контрастных по темпу (Andante, Allegro, Andante, Allegro poco improvisata, Lento, Allegro), в какой-то мере самостоятельных частей-пьес. Колоритная национальная мелодика и образность старинных колыбельных песен, послужившие основой музыкальных идей и музыкальной живописи произведения, зримо воссоздают картинки японских художников. Пластика линий, сочетание и сопоставление красок, ясный, детализированный рисунок — все эти черты японской живописи ощутимы в музыке Тоямы. Особенно запомнилась четвертая часть. В исполнении Ростроповича, казалось, оживала музыка, и у нас рождались образы мягкой природы Японии, яркой гаммы красок национальной одежды, необычной архитектуры. Вся часть — соло pizzicato. Оно пело, трепетало, как воздух, в плавных арпеджио аккордов, в glissandi...

Концерт закончился сыгранной «на бис» Первой расподией Тоямы. Бесхитростная небольшая пьеса напоминает рапсодии Энеску. Композитор использовал в партитуре национальные ударные инструменты, что придало музыке особо неповторимый колорит. Публика темпераментно и искренне реагировала на исполнение всех произведений.

Позволю себе немного отклониться от темы. Очень удобный, красивый зал им. Чайковского всегда располагает к слушанию хорошей музыки и хорошего исполнения. Но его акустика (и это давно известно) создает для этого заметное препятствие. Когда здесь состоялся концерт виолончелистки Жаклин дю Пре, трудно было узнать этого прекрасного музыканта, несколькими днями ранее потрясшего слушателей Большого зала консерватории. Акустические недостатки начисто снимают обертонику звучания, упрощают, оголяют звук, лишают музыку выразительности. Вероятно, этого можно было бы избежать, если предпринять энергичные меры для исправления акустики. Ведь для музыки это так важно!

Л. Раков

ОРГАНИСТ ИЗ ШВЕЦИИ

Высокий уровень органной культуры скандинавских стран общеизвестен. Однако получилось так, что среди многочисленных зарубежных органистов, посещавших Советский Союз в последние годы, мы не имели возможности встретиться с финскими, норвежскими, датскими или шведскими мастерами

Тем больший интерес вызвали первые гастроли в нашей стране Руне Энгсё из Стокгольма.

Программа его московского концерта была составлена со вкусом и с явным перевесом в сторону французских и бельгийских авторов: старинных (Маршан и Клерамбо), романтической школы (Франк) и современных (Пеетерс, Алэн, Мессиан). Немецкая музыка была представлена великолепными образцами творчества И. С. Баха (Дорическая токката, хоральная прелюдия соль минор, известная пианистам по транскрипциям Бузони и Фейнберга, и большая прелюдия и фуга ми минор — так называемая «Riesenfuge», «фуга-великан»), а также Первой сонатой Хиндемита (сочинена в 1937 году).

Большое внимание, проявленное Энгсё на сей раз к произведениям романской органной школы, объясняется, по-видимому, двумя обстоятельствами: трезвым учетом красочных возможностей инструмента, находящегося в Большом зале консерватории, который вышел из мастерской гениального французского мастера XIX столетия Аристида Кавайег-Колля, и совокупностью исполнительских традиций, воспринятых шведским артистом от маститого бельгийского органиста Флора Пеетерса, под руководством которого Энгсё совершенствовал свое мастерство.

Есть одна важная особенность исполнителей-органистов, которая сближает их с симфоническими и хоровыми дирижерами в гораздо большей степени, чем с их собратьями — пианистами, скрипачами или виолончелистами. Ведь совершенно так же, как не существует двух одинаковых оркестров или хоровых коллективов, так нет на свете и двух равных друг другу по величине, количеству, качеству регистров и техническому устройству органов.

Нам кажется вполне естественным, когда дирижер или хормейстер, как бы он ни знал свой концертный репертуар, встречаясь с новым оркестром или хором, проводи» всю репетиционную работу заново, приноравливаясь к достоинствам и недостаткам этого художественного коллектива. Гораздо менее известно, однако, что органы отличаются друг от друга зачастую еще в большей мере, чем один оркестр от другого. И органист, приезжая в чужой город и садясь за незнакомый инструмент, вынужден в течение нескольких дней по многу часов работать над переинструментовкой всей программы на состав регистров данного инструмента. Конечно, чем опытнее музыкант, тем быстрее и точнее улавливает он характерное звуковое и техническое своеобразие каждого нового органа. В этом отношении наш гость (которому в качестве ассистентки отлично помогала его супруга) проявил себя с наилучшей стороны, быстро освоившись с консерваторским органом, на котором ему пришлось играть впервые. В Швеции, при очень большом количестве церковных органов различных фирм, совсем нет инструментов французского производства.

В первом отделении концерта очень приятно была исполнена Сюита Луи Клерамбо. Следуя в общих чертах предписанной автором в заголовках отдельных пьес регистровке, органист в то же время дал волю своей фантазии, с безупречным вкусом создавая новые тембровые сочетания. Туше артиста, однако, не всегда было достаточно разнообразным, из-за чего порой нарушалась ясность артикуляции и фактура начинала страдать некоторой вязкостью. Хорошо знакомая нашим слушателям (ее нередко играют советские органисты) сюита французского мастера XVIII столетия была и на этот раз прекрасно воспринята аудиторией.

Часто встречающаяся в практике западных церковных органистов манера исполнения баховских циклических произведений не целиком, а отдельными частями не кажется нам убедительной. И в этом концерте, когда Энгсё сыграл Дорическую токкату И. С. Баха без примыкающей к ней фуги, искусственное отсечение половины единого двухчастного цикла оставило чувство неудовлетворенности, и мы ощутили недостаточно вдумчивое отношение к замыслу автора. Интерпретация монументальной прелюдии и фуги ми минор, хотя и дала возможность артисту продемонстрировать весьма добротную профессиональную подготовку, по своему художественному осмыслению не поднялась над уровнем обыденного исполнения. Неоправданно быстрый темп, обилие мелких динамических противопоставлений, несоответствие между насыщенной звучностью верхних голосов и бледным, легковесным басовым голосом (в прелюдии) лишило это произведение присущей ему патетики, величия и внутренней силы.

Гораздо ближе внутреннему миру Энгсё — современная музыка. С большой изобретательностью регистровал он Хорал Иогана Алэна — высокоодаренного французского композитора (он погиб совсем молодым в годы второй мировой войны). Алэн оставил около 25 органных сочинений. В значительной степени они вдохновлены мелодиями грегорианских хоралов, пропущенных «сквозь призму» современной гармонии и отличающихся особой — свободной от каких бы то ни было метрических рамок — ритмической организацией. Под пальцами шведского органиста возникло трепещущее, нереальное звучание где-то бесконечно далеко поющего хора... Таинственно мерцающая атмосфера, окутывающая тему хорала, возникла благодаря тонкому применению некоторых изумительных по красоте регистров органа Большого зала, которыми (как вспоминает Л. Сабанеев), восхищался когда-то еще Скрябин...

С увлечением и искренним воодушевлением исполнил Энгсё Первую сонату Хиндемита. Он придал ей, правда, несколько более «галантный» и изысканный характер, чем это делают немецкие музыканты, которые подчеркивают здесь прежде всего стройную и логичную полифоничность и лишь во вторую очередь — возможности красочных сочетаний.

Заключительная пьеса из цикла «Вознесение» (стыдливо названного в программе «Восхождением»!) Оливье Мессиана была сыграна добросовестно. Однако в ней отсутствовала неудержимая полетность и волевая стремительность, составляющие образный смысл сочинения талантливейшего французского композитора, чье органное творчество все чаще представляют в своих программах советские и зарубежные исполнители. Первое знакомство с органной культурой Швеции оказалось удачным. Руне Энгсё мог почувствовать признательность и чуткость московских слушателей, тепло реагировавших на искусство артиста.

Л. Ройзман

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Л. Раков

ОРГАНИСТ ИЗ ШВЕЦИИ

Л. Ройзман

Содержание