ТРЕТИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ИМЕНИ ЧАЙКОВСКОГО

Говорят члены жюри

П. Серебряков (СССР)

Когда я вспоминаю прошедший Третий международный конкурс пианистов им. П. И. Чайковского, главным, пожалуй, что выделяет его по сравнению с двумя предыдущими, мне представляется общая для большинства участников целенаправленность в мир образности, поэтичности, эмоциональной взволнованности музыки.

Не хочу быть превратно понятым: на двух предшествующих музыкальных соревнованиях не было недостатка в ярких, даже ярчайших художественных откровениях. И это не только у победителей, но и у части исполнителей уже на первом туре обозначившейся лидирующей группы. Вот такой группы, оторвавшейся от основной массы участников конкурса, на минувшей встрече молодых музыкантов не было значительно дольше. Не случайно жюри сочло необходимым допустить ко второму туру 28 пианистов (!). Несомненно, на это решение оказал влияние общий художественный уровень последнего конкурса, более высокий, чем в 1958 и 1962 годах.

Второе, что также резко отличает прошедшее недавно музыкальное соревнование от предыдущих, — это почти полное отсутствие «случайных исполнителей», не подготовленных для такого ответственного состязания.

Оба эти наблюдения позволяют сделать предварительный вывод: по-видимому, международный авторитет конкурса им. П. И. Чайковского растет, его специфическая окраска, связанная с глубинными традициями русской и советской исполнительской культуры, встречает все большее понимание зарубежных педагогов, осознающих, какие критерии художественности характерны именно для этого соревнования музыкантов-исполнителей.

Кратко поделюсь своими впечатлениями о выступлении лауреатов конкурса.

Сначала о гостях.

Внушительной и по количеству, и по составу участников предстала в Москве группа американских пианистов. Думаю, что среди всех американцев — и шире — среди всех участников конкурса несколько особое место занимал М. Дихтер. Не буду давать ему какой-либо характеристики — в нашей печати высказывались достаточно верные суждения на этот счет, но скажу лишь, что двадцатилетний пианист предстал перед нами гармонично сформировавшимся художником, досадный промах которого в третьем туре надо рассматривать как творческую неудачу артиста. Разумеется, от этого в нашей памяти не потускнели и ля-мажорная Соната Шуберта, и ля бемоль-мажорная Прелюдия и фуга Шостаковича, и ми бемоль-мажорная Соната Гайдна, которые можно рассматривать как вершинные исполнительские достижения конкурса в сфере тонкой художественной мысли, поэтической образности и подлинного фортепианного мастерства.

Э. Ауэр, как и Дихтер, ученик известного педагога Р. Левиной. Его дарование, может быть не столь перспективное, по-своему также подкупает проникновенной и серьезной музыкальностью, особенно проявившейся в фа-мажорных Вариациях Чайковского,

ре бемоль-мажорном Этюде Листа, Прелюдии и фуге Шостаковича ля бемоль мажор. Однако в таких крупных сочинениях, как Седьмая соната Прокофьева и си бемоль-мажорный Концерт Брамса, молодой пианист не вылепил масштабных образов. Особенно в сонате ощущалась какая-то эмоциональная «незаполненность» формы, впрочем отлично выстроенной пианистом. Ауэр не стремится к большим темпам. И надо сказать, этюд Листа прозвучал интересно, несмотря на то, что мы привыкли его слушать более подвижным. Но финал Седьмой сонаты из-за все той же пониженной эмоциональности не убедил, не вызвал слушательского отклика.

Д. Дик обратил на себя внимание отточенным исполнением си-минорной Сонаты Гайдна, выразительным, хотя и неровным, Четвертым концертом Бетховена и больше всего — фантазией Шуберта «Скиталец». В этом произведении, мне кажется, максимально раскрылась самая сильная, лирическая сторона его таланта. Не случайно именно поэтические, мечтательные эпизоды Фантазии удались пианисту несравненно больше, нежели драматически напряженные.

Представители «фортепианной Франции» также привнесли свои краски в картину конкурса. По впечатлениям первого и второго туров казалось, что Ф. Тиолье должен находиться ближе к первым местам конкурса. Можно не соглашаться с его исполнением Пятой сонаты Скрябина, но нельзя не признать, что это была — интерпретация, и по-своему весьма интересная. Да и в Сонате Листа, и в других произведениях он выказал, пожалуй, то главное, что отличает артиста от ученика, — свое отношение, свое слышание интонационного мира музыки. Но на третьем туре в концертах (си бемоль-мажорный Брамса и си бемоль-минорный Чайковского) перед нами предстал пианист, который вызвал лишь недоумение и разочарование.

Б. Ригутто проявил свое камерное дарование более ровно на протяжении всего конкурса. Во многих эпизодах си бемоль-минорной Сонаты и фа-минорного Концерта Шопена, во второй части Сонаты Чайковского он подкупил «ласковостью» пианизма и всего своего художественного облика, казалось говорившего: я не претендую быть ничем иным, кроме как самим собою — естественным и милым...

А. Карнесекка — пианист с очень отточенной техникой, прекрасным чувством формы и изящным вкусом. Однако справедливости ради скажу, что иногда не хватало той внутренней артистической свободы, без чего исполнение перестает восприниматься как взволнованное творчество.

Бельгийский пианист А. де Гроот обнаружил хороший, крепкий профессионализм, отличную школу, ясное мышление. Но, должен сказать, лично мне он не показался интересным художником.

В какой-то степени П. Резель из ГДР также оставил после себя холодок неудовлетворенности, хотя фундаментальный пианизм и исполнительский темперамент несомненно выделяют его из общей массы конкурсантов.

О советских участниках конкурса.

В целом они были, мне кажется, отлично подготовлены к такому трудному испытанию. Всем им был свойствен подъем, эстрадная уверенность, крупный масштаб пианизма и воля к победе.

Г. Соколов — первая премия конкурса, — шедший во всех турах исключительно ровно, в третьем — покорил свежестью чувств, юношеской искренностью и — что немаловажно — великолепно отточенным пианизмом. Я считаю, что его Концерт Чайковского был лучшим из всех прозвучавших в эти дни. Концерт Сен-Санса буквально искрился, дышал молодостью, дарил радость. Высшая премия — это, конечно, большой аванс, выданный, по сути дела, на редкость талантливому мальчику. И я хочу верить, что последующая глубокая работа, разностороннее совершенствование принесут вскоре плоды и Соколов вырастет в самобытного артиста.

В. Ересько — обладатель отличных виртуозных данных. Рахманиновские Вариации на тему Корелли, ре-минорная Прелюдия с фугой Шостаковича, ряд фрагментов в концертах показали, что пианист может дать интересные решения, что его таланту свойственны и поэтичность и проникновенность, что он способен раскрываться и в лирике и в созерцательном размышлении. И все же, на мой взгляд, самым неудачным, с чем он выступил на конкурсе, был «Мефисто-вальс»... Казалось, вот где мог бы показать пианист свои возможности. Но виртуозные трудности пьесы и их преодоление, даже отличное, совершенно свободное, — лишь часть задачи; в данном случае образный мир этого поэтичнейшего сочинения оказался нераскрытым. У Ересько, вероятно, больше, чем у других, проявилась тенденция к «сверхскоростной» игре (о ней я еще скажу дальше), что приводило, например, к «непроговариванию» быстрых нот в «Хороводе гномов», к потерям двух звуков сопровождения в правой руке во втором этюде Шопена.

А. Слободяник в эмоциональном отношении, пожалуй, был наиболее сильным из всех выступивших москвичей. Его «Петрушка» получился размашистым, образно зримым, написанным маслом, правда, без необходимых здесь оркестровых красок. Многие фрагменты Третьего концерта Рахманинова захватывали напряжением чувств, волевой, наступательной энергией. К сожалению, неубедительно, на мой

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ТРЕТИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ИМЕНИ ЧАЙКОВСКОГО

Говорят члены жюри

П. Серебряков (СССР)

Содержание