Выпуск № 12 (337) | 1966

и честно критиковать взгляды противной стороны и столь же откровенно признавать собственные слабости. Его сочный, немного гудящий бас отчетливо и пылко доносил до сознания слушателей стройный ход мыслей оратора, железную логику его доводов и заключений.

Вместе с Александром Исааковичем мы увлеченно редактировали первые номера газеты «Музыка», работали в Союзе композиторов, горячо обсуждали коренные вопросы творчества и общественной жизни композиторской организации. В течение многих лет и до, и после войны он возглавлял музыковедческую секцию Союза и, по общему нашему признанию, был отличным руководителем, непримиримым к рутине, к безразличию, к делячеству…

Виктор Маркович Городинский. Талантливый музыкант и публицист, яркий оратор и блестящий полемист, газетчик не по должности, а по призванию, человек большой души. С ним, как руководителем газеты, мы по каким-то вопросам не соглашались, активно спорили, но это был увлекательный собеседник и острослов, и спор с ним обогащал, многому учил…

Арнольд Александрович Альшванг. Выдающийся музыкальный ученый, скованный тяжелым недугом в течение многих лет, он отдавал много сил работе в журнале, выступая с ценными статьями по ряду важных вопросов классического наследия и современного творчества, которые живут до нынешнего времени. А это лучшее доказательство его таланта и проницательности. Нельзя не вспомнить, в частности, цикл статей Альшванга, посвященных фортепианным исполнительским школам — К. Игумнова, Г. Нейгауза, А. Гольденвейзера, Л. Николаева…

И еще об одном человеке обязательно думаешь, вспоминая незабываемое предвоенное пятилетие. Великое гражданское мужество, творческую зрелость и мудрость проявил тогда тридцатилетний Дмитрий Шостакович. Несправедливые оценки его произведений не сломили дух нашего талантливейшего современника. Вынужденный под давлением обстоятельств отказаться уже перед генеральной репетицией от исполнения Четвертой симфонии, прозвучавшей впервые лишь через 25 лет, он глубоко и пытливо внимает критике, но не изменяет своим художественным убеждениям. И когда в 1937 году появилась его гениальная Пятая симфония, она вызвала почти всеобщий горячий восторг, высокую оценку и признание, сыграв весьма значительную роль в дальнейшем развитии всей советской музыки.

По-видимому, безнадежная задача — обрисовать в небольшой статье фигуры тех, кто три десятка лет назад создавал общественно-музыкальную атмосферу нашей жизни, нашего Союза композиторов, а следовательно, и журнала. Одно бесспорно и одно надо подчеркнуть — бурно развивалась композиторская мысль, преодолевая и опасности упрощенчества, примитивизма, и увлечения формалистическими тенденциями; очень насыщенной, хотя и не столь развернутой, была музыкально-театральная и концертная повседневность; шло в гору — от победы к победе — исполнительское искусство; зрело и утверждало себя отечественное музыкознание, а вокруг журнала формировались кадры талантливых ученых и критиков. В 1936 году публикуется статья В. Цуккермана «"Туркмения" Б. Шехтера» — первый комплексный анализ крупной современной симфонической поэмы, сохраняющий и в наши дни значение образцового критического музыковедческого труда. К тому же 1936 году относится и публикация упомянутых «Заметок» Мясковского.

Часто выступали на наших страницах Д. Кабалевский, ставший в 1940 году редактором журнала, В. Городинский, Г. Хубов, А. Шавердян, Ю. Кремлев, М. Друскин, В. Ферман. А. Хачатурян, И. Рыжкин, Л. Кулаковский. К концу десятилетия авторский актив пополняется молодыми талантливыми именами: В. Васина-Гроссман, И. Нестьев, Б. Ярустовский, Л. Данилевич и другие. Особо хочу сказать об Израиле Владимировиче Нестьеве. Прирожденный журналист, человек, наделенный острым инстинктом художественно нового, он, кажется, навсегда связал свою судьбу с «Советской музыкой»: заведующий отделом, потом многие годы заместитель ответственного редактора и бессменный член редколлегии…

Думаю, что «Советская музыка» 30-х годов в целом содержит немало интересных материалов о нашей музыкальной культуре на ее очень значительном этапе. Мы старались не пропускать ни одной мало-мальски ценной новинки, на которые столь щедра была весна социалистического музыкального творчества. Национальные декады, новые оперы, балеты, симфонии, постановки классических произведений, выходящие в свет книги — все это находило довольно оперативное отражение на страницах журнала. Слабее было поставлено рецензирование концертов. Недооценивали мы и значение некоторых массовых жанров, прежде всего — песни.

Мало внимания уделял журнал советской песне, очень мало! Она развивалась вне критики, скажу больше — развивалась в условиях известного пренебрежения к жанру. И это во вто-

рой половине 30-х годов — в счастливое для нашей песни время пламенного подъема! Материалы о Краснознаменном ансамбле песни и пляски в связи с первой правительственной наградой А. В. Александрова и возглавляемого им ансамбля; статья о самом Александрове, а затем о Захарове — и только! Мало внятные строки посвящены были и Дунаевскому — первому из композиторов депутату Верховного Совета РСФСР.

Невнимание журнала к советской песне отражало общее настороженное отношение к ней и в композиторской среде, и в Музгизе. Возможно, что оно возникло как реакция на административный нажим и перегибы деятелей РАПМа, переусердствовавших в оценке значения песнетворчества. Я помню, с каким трудом приходилось преодолевать академическую предубежденность редсовета Музгиза, отказавшегося издать «Песню о Родине» Дунаевского, «Отъезд партизан» Новикова, некоторые вещи Блантера. Не оставалось ничего другого как принимать решение единолично, вопреки мнению редсовета, используя право директора издательства и добиваясь коренного изменения всей системы работы. К счастью, нам удалось в кратчайшие сроки наладить массовый выпуск новых песен.

(К слову сказать, нынче все иначе: и песен очень много, и издают их моментально, и исполняют охотно, и в журнале уделяют немало внимания, а реальное состояние жанра, развивающегося преимущественно в эстрадном русле, вызывает серьезную тревогу и неудовлетворенность. Что ж, такие парадоксы бывают. Путь их преодоления, конечно, один: бережно, внимательно и строго контролировать практику, ни на минуту не упуская из виду ее многообразные и сложные аспекты.)

Да, какие-то жанры, какие-то стороны музыкального процесса нами тогда недооценивались. Зато много внимания и места уделял журнал хронике, в частности постоянной и достаточно обильной информации об общественно-творческой жизни союзов композиторов Москвы, Ленинграда и союзных республик (над чем работают авторы, какие произведения ими закончены, что прослушивалось и обсуждалось на собраниях соответствующих секций и т. д.), о деятельности филармоний, гастролях исполнителей, новых постановках музыкальных театров, событиях за рубежом. Помнится, лаконичным, но содержательным информационным материалам придавал огромное значение Мясковский. В беседах Николай Яковлевич часто возвращался к вопросу о хронике, просил нас систематически публиковать подробные сведения о «текущей жизни музыки», всех ее концертных исполнениях, изданиях в крупных городах Российской Федерации и столицах союзных республик. Мне кажется, что во многом благодаря заботам именно Николая Яковлевича нам удалось неплохо наладить музыкальную хронику. Конечно, тогда это было несравненно легче, чем теперь, когда музыкальная жизнь приобрела невиданные масштабы!

Но, разумеется, наиболее показательными материалами той поры были различные дискуссии — о советском симфонизме (1935), о советской опере (1935–1936), о борьбе с формализмом (1936). Многим музыкантам старшего поколения, несомненно, памятна длительная и живейшая полемика по вопросам оперного творчества (1939–1940). «Столкнулись» два печатных издания — журнал и газета, «Советская музыка» и «Советское искусство», причем, нечего греха таить, обсуждение принимало иногда характер личной перепалки, доходило до «запрещенных приемов» и недостойных выпадов. Далеко не всегда находились на должном эстетическом уровне некоторые выступления молодых композиторов. И все же, по сути дела, дискуссия превратилась в очень серьезный и важный спор двух, тогда казалось, непримиримых творческих лагерей. Журнал выступал с безоговорочной поддержкой так называемых «песенных» опер Дзержинского, Хренникова, Желобинского, Юровского. Газета же заняла по отношению к этому направлению советской оперы прямолинейно непримиримую позицию. Дискуссия приобрела особую остроту с осуществлением постановок «В бурю» Хренникова и «Семена Котко» Прокофьева. Московское правление Союза организовало тогда с участием актива композиторов и музыковедов обсуждение работы журнала, вылившееся в очень откровенный и нелицеприятный разговор и о предмете полемики, и — что не менее важно — о самих методах полемики.

Много прошло лет с тех горячих времен. Сейчас все виднее. Ошибались и одновременно были правы, преувеличивали и одновременно недооценивали какие-то факторы обе стороны. Одно теперь ясно: оперная дискуссия, при всех ее изъянах, оказалась несомненно полезной; она заставляла глубоко осмысливать накопленный творческий опыт, требовательно и строго оценивать каждое новое произведение, каждую новую театральную постановку. Сейчас мы как-то отвыкли от острых дискуссий, и это несомненно не идет на пользу и творчеству, и развитию общественной мысли. Правда, перелистывая подшивки «Советской музыки» 20- и 30-летней давности, прослеживая процесс становления нашей музы-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание