кальной критики, ясно видишь, как глубоко мы порой заблуждались, в какие крайности заносила нас иной раз стихия бурной полемики. Достаточно вспомнить грубо отрицательные отзывы в статьях о Шестой симфонии Шостаковича или об опере «Семен Котко» и Третьей симфонии Прокофьева. Эти «издержки времени» принесли много вреда музыкальному творчеству и горькие переживания крупнейшим нашим композиторам.

Но проходило какое-то время, спадала острота и резкость возбужденных обсуждений, забывались, отходили на задний план многие ошибки и преувеличения. Побеждала исторически прогрессивная художественная тенденция, с каким бы трудом ни пробивала она себе дорогу при своем зарождении. А споры и дискуссии оставались и остаются поучительным уроком для всех тех, кто изучает историю советской музыкальной критики.

Мы должны доверять нашему опыту, нашим традициям, завоеванным в трудных «творческих боях». Весь 30-летний путь журнала свидетельствует: живой и откровенный обмен мнениями, острая полемика по самым важным, действительно серьезным проблемам музыкальной современности — основа основ, мозг и сердце художественной критики. Вероятно, в этом случае просто неизбежны большие или малые просчеты, но без риска нет журналистики и без страсти нет журналиста.

Конечно, каждому времени свое. Музыкальная жизнь стала теперь куда богаче и приобрела совсем иные масштабы. При сегодняшней ее «крупноформатности» многое из практики 30-х годов кажется очень малым, давно отошедшим и пройденным. И так оно во многом и есть. И, однако, было бы ошибкой не замечать того ценного, что несла с собой жизнь журнала первых лет его деятельности, — какой смысл иначе отмечать юбилейные даты? «Советская музыка» помогала объединению композиторов и музыковедов, стала подлинной трибуной музыкального творчества, беспокойно и с большим упорством выдвигала многие вопросы нашей многонациональной культуры, способствуя ускорению процесса ее роста. Не сомневаюсь, что все эти задачи сохраняют свою полную, а может быть, и возросшую актуальность. Именно в этой связи позволю себе кое-что пожелать журналу на будущее. При этом я исхожу из высказанного уже твердого убеждения: основа журналистики — ободный обмен творческими мнениями.

Мне кажется, что «Советская музыка» все еще недостаточно откликается на премьеры новых сочинений. То есть она именно откликается, потому что оценки новых произведений носят, как правило, слишком «объективизированный» характер и далеко не всегда содержат соображения критического порядка. Это представляется мне отнюдь не лучшей традицией, нуждающейся в серьезном обновлении и переосмыслении. Ведь не случайно, как я знаю, едва ли не любой критический материал на страницах журнала вызывает бурю негодования не только самого критикуемого, но подчас и руководителей иных организаций и даже министерств. Хорошо бы почаще печатать о некоторых по-настоящему талантливых и, возможно, спорных произведениях разные высказывания, не ограничиваясь публикацией одной заметки. Было бы неплохо давать новые проблемные статьи и о музыке прошлых лет.

Прошедшие в минувшем концертном сезоне крупнейшие музыкальные смотры (Ленинградская декада в Москве, вечера Пятого пленума правления СК СССР и другие) вызвали — впервые за много лет — серьезные споры по коренным вопросам творчества. О том, насколько необходим такой разговор, свидетельствует хотя бы дискуссия, развернувшаяся на пленуме, или Всесоюзная теоретическая конференция в декабре прошлого года. Естественно, что все эти события во многом определили содержание работы журнала в последнее время. Но вот до будущей осени подобных пленумов больше не намечается. Композиторам предстоит большой рабочий год, без монументальных заседаний, целиком посвященный созданию новых сочинений к 50-летию Октября. Вместе с тем текущий музыкальный сезон богат многими премьерами, фестивалями, конкурсами, заслуживающими общественного внимания. Не знаю, намеревается ли хоть один из трех наших композиторских союзов как-то «реагировать» на эти премьеры. И возникает закономерный вопрос: не следует ли редакциям музыкальных журналов (теперь их уже два!) выступить организаторами различных встреч за круглым столом либо за чашкой чая для товарищеских обсуждений «текущей жизни музыки»? Ведь отражать творческие события не значит непременно следовать за ними. Музыкальная критика, такой солидный журнал, как «Советская музыка», должны предвосхищать и даже отчасти направлять события. Во всяком случае все мы должны помнить неписаное, нигде и никем специально не зафиксированное и все же золотое правило — талантливое, живое и веское слово о музыке значит иной раз не меньше, чем сама музыка.

Проблемы музыкознания

В. Конен

АССОЦИАТИВНОЕ И СПЕЦИФИЧНОЕ

1.

Роговые мотивы и вальсовые ритмы, тромбоны в низких регистрах и диссонирующие септаккорды — несколько этих выразительных штрихов воссоздавали в музыке эмоциональную атмосферу эпохи наполеоновских войн. Не батальные картины и не прямые патриотические призывы, характерные для поэзии военного времени, и даже не оперная героика стали главными носителями народно-патриотических идей в музыкальном творчестве этого периода. Мироощущение людей, поднявшихся ради спасения национальной культуры, воплотилось в наивной символике «Волшебного стрелка».

Почему тема развенчанной любви, проходящая через всю Фантастическую симфонию, вызывала у «бальзаковского поколения» острое и волнующее чувство современности? Не потому ли, что посредством чисто музыкальной образной системы она выражала идею «утраченных иллюзий»? В самом деле, протяжные «кларнетные» интонации лейттемы, резко отличные от классического тематизма, олицетворяли не столько образ любовного томления, сколько образ недосягаемого идеала, а ее трансформированиый вариант в сцене «Шабаша ведьм» (гнусавый тембр es-кларнета, взвизгивающее группето, вульгарный «пляшущий» ритм) кричал о продажности и духовном растлении. Бредовая картина шествия на казнь в очень лаконичной, чисто музыкальной форме запечатлела настроение, владевшее многими умами реставрационного времени: страх перед ненавистным террором и чувство обреченности одиноких борцов, вступавших в бой с организованными силами реакции. Идея, нашедшая воплощение во многих литературных произведениях тех лет (вспомним «Последний день осужденного», «Марию Тюдор» Гюго, «Прощание Марии Стюарт» Беранже, «Красное и черное» Стендаля и другие), в музыке обрела плоть благодаря нескольким предельно насыщенным по своим эмоциональным ассоциациям приемам: железному, неотвратимому ритму марша и холодно-блестящему звучанию фанфар, напоминающему официоз послетермидорианских празднеств.

Сегодня нам достаточно услышать подчеркнутый двухдольный метр с ударным акцентом на слабой доле, мелодику с «детонирующей» терцией или тембр саксофона, чтоб в воображении ожила атмосфера западного мира эпохи первой мировой войны. «Антивикторианская» направленность, в значительной мере определившая строй мысли «потерянного поколения» и широко отразившаяся в литературном стиле этой эпохи, сказалась в чувственных, опьяняющих интонациях джазовых блюза. Начиная с «Кукольного кек-уока», «Менестрелей» и «General Lavine — Eccentrique» Дебюсси и вплоть до «Рэгтайма» Стравинского или «Рапсодии в блюзовых топах» Гершвина, джазовые обороты настойчиво проникали в произведения 10–20-х годов.

Представим себе нарочито изломанную мелодику на ритме простейшего бытового танца в сочетании с политональными гармоническими эффектами — и мы сразу перенесемся в мир западного экспрессионизма с его переплетением грусти и гротеска, прмитива и неврастенической сложности. В звуках вульгарной польки из «Воццека» Альбана Берга, наигрываемой в кабаке на расстроенном фортепиано, в фальшивой шарманке уличного музыканта из

_________

В основу данной статьи положена вступительная глава книги «Театр и симфония» («Роль оперы в формировании классической симфонии»), которую автор подготавливает к печати в издательстве «Музыка» по плану Института истории искусств при Министерстве культуры СССР. Печатается с незначительными сокращениями.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Проблемы музыкознания

В. Конен

АССОЦИАТИВНОЕ И СПЕЦИФИЧНОЕ

1.

Содержание