Выпуск № 10 (431) | 1974 - страница 67

Ирино, Тоси Ичиянаги, Маки Исии. Естественно, что поиски нового национального стиля ведутся в самых различных руслах. Одни композиторы пытаются соединить национальные тембры с тембрами, выработанными в области современной сонорной техники, с ее жесткостью и хаотичностью, резко звучащими пятнами-кластерами, изощренной ультрахроматикой глиссандирующих «сползаний», с капризной полиритмикой и сложными линеарными наложениями. Другие имитируют звучания сямисена, бивы и сакухати общепринятыми средствами европейских инструментов. Третьи сочетают подлинные тембры японских бамбуковых флейт и лютней с тембрами европейского симфонического оркестра или камерных составов.

Бастующие шахтеры Миикэ. Рисунок художника Тосицугу Ёсида

Талантливый Тору Такемицу включил сольные концертирующие каденции бивы и сакухати в свою симфоническую музыку «Ноябрь идет»; эти национальные краски неожиданно расцвечивают густую ткань ультра-импрессионистского оркестра. Тосия Сукегава тонко воспроизводит характерные эффекты национального инструментализма в фортепианном цикле «Гобелены» или в пьесе «Образы» для трех японских арф (кото). Слушая иные опусы Минору Мики или Тосиро Маюдзуми, не перестаешь удивляться тому, как причудливо вписывается национальный тематизм в сложную сонорную стилистику, во многом близкую сегодняшним авангардистским нормам. И наоборот — есть примеры удивительно прозрачного акварельного письма, в котором национальные элементы претворены гармонично и естественно, с благоговейной «лядовской» бережностью. Такое именно впечатление оставляют пьесы для ансамбля «Ниппония», созданные энтузиастом национального инструментализма Кацутоси Нагасавой: пятичастная «Сюита для детей» и «Кукольная сюита», — обе изобретательно инструментованы, остроумны, изящны и обе полностью лишены той звуковой и фактурной перенасыщенности, которая так вредит иным образцам японского «неофольклоризма».

Трудно перечислить все, что нам привелось услышать в часы товарищеских встреч с японскими коллегами. Пять часов длилось собеседование с группой молодых композиторов из ассоциации «Он-бу-ка». Это происходило в скромной квартире сорокалетнего Харасе Хары, где десять — пятнадцать друзей, плотно усевшись на циновках и непрестанно куря, жадно слушали записи японской и советской музыки. Простенькая национальная трапеза сопутствовала нашим долгим разговорам и звучанию магнитофонных лент. Мы познакомились с отличным Скрипичным концертом самого Хары (уверенность письма, отточенность стиля, близкого европейской классике XX века), с «Треном памяти жертв войны во Вьетнаме» совсем молодого бородатого Масамичи (хоровая композиция — не без влияния Пендерецкого), с тремя пьесами для хора с национальными ударными Саторо Ами (на тексты крестьянских пахотных песен, обращенных к любимому коню). Наша ответная программа состояла из Пятнадцатой симфонии Д. Шостаковича, Второй симфонии Г. Канчели, «Русских сказок» Н. Сидельникова для камерного ансамбля, «Веселых песен» С. Слонимского на стихи Д. Хармса. Разговор затянулся далеко за полночь — комнатушка совсем утонула

в табачном дыму. Наши собеседники горячо осуждали космополитический модерн (Хара учился в Париже и успел достаточно близко понаблюдать тамошнюю «авангардную ярмарку»). С исключительной теплотой отзывались они о прослушанных опусах — особенно понравились Канчели и Сидельников. Расспрашивали о нашей «новой фольклорной волне», находя в ней много общего с нынешними устремлениями прогрессивных японских музыкантов. Переводчиком в тот вечер был наш добрый товарищ и постоянный спутник Набуо Терахара, получивший образование в Москве, в классе Арама Хачатуряна.

Не менее интересной была встреча с группой музыкантов в доме критика Сабуро Сонобе, моего старого друга, с которым приходилось не раз встречаться в Москве и за границей. Сабуро шестьдесят восемь лет, он убежденный антифашист, подвергавшийся репрессиям в годы реакции, большой поклонник и знаток советской музыки, добрый, обаятельный человек, пленяющий веселой общительностью и дружелюбием. В стране его хорошо знают как страстного покровителя молодежи, непримиримого критика всяческой пошлости, талантливого пропагандиста всего нового и передового. Профессор Сонобе и его друзья с глубокой заинтересованностью говорили о путях развития японского искусства. Всем было ясно, что путь воскрешения драгоценных национальных традиций — единственно перспективный. Но как же быть со всеми культурными навыками, заимствованными у Европы? Как быть с хоровым пением, с симфоническими оркестрами, с воспринятыми у Запада жанрами симфонии, оратории, оперы? Неужто отказаться от этих завоеваний, объявить их ошибочными, чуждыми? Сонобе с волнением осуждает подобные нигилистические крайности, противоречащие духу интернационализма. «Если бы мы отказались от всего хорошего и нужного, что было воспринято у европейских народов, — это привело бы в восторг японских... реакционеров, издавна отстаивавших идеи шовинистической исключительности и изоляционизма. Трудность заключается в том, чтобы развивать и обновлять национальные традиции, не порывая с общечеловеческим музыкальным опытом. Только так мы достигнем желаемого успеха!»

Эти суждения старого ученого горячо поддержали и композиторы — Мотохико Адачи, Рёхей Хиросе, участвовавшие в беседе. Живой иллюстрацией высказанных мыслей были и прослушанные записи — «Серенада» Мамии для сопрано с камерным оркестром, Струнный квартет Адачи, Виолончельный концерт Хиросе, пьесы для народных инструментов Минору Мики. В каждом из этих сочинений национальное обретало свои особые черты, одни радовали свежестью и спонтанностью формы, эмоционального выражения, другие несколько озадачивали преувеличенностью и сложностью комбинаций, нарочитостью архаических звуковых раритетов.

Я лишний раз убедился в том, сколь пестрым, многослойным представляется сегодняшний музыкальный Ренессанс Японии, как много в нем весьма неоднородных промежуточных явлений. Многое пока еще находится в движении, в мучительных поисках — и утверждение магистральной линии, видимо, впереди. Скажу лишь, что мне лично больше по душе открытость, жизненная сила Митио Мамии, наивное простодушие Нагасавы, изысканная красочность и ювелирное совершенство миниатюр Рёхея Хиросе. Кому же будет принадлежать первенство в начавшемся творческом движении? Кто завоюет почетную роль японского Бартока или японского Шостаковича и утвердит мировую славу своей национальной музыки? На эти вопросы, надо думать, ответит живая практика ближайшего будущего.

*

Не раз на протяжении нашей поездки мы убеждались в том, сколь велик дружественный интерес японцев к России и русской культуре. Мы сталкивались со многими молодыми людьми, изучающими русский язык. Слышали, с каким энтузиазмом поются старые

С. С. Прокофьев с японским музыковедом М. Отагуро и его женой (Токио. 1918 год)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Бастующие шахтеры Миикэ. Рисунок художника Тосицугу Ёсида

*

С. С. Прокофьев с японским музыковедом М. Отагуро и его женой (Токио. 1918 год)

Содержание