го, светлого характера) помещается напевная пьеса в параллельной тональности, оттеняющая своим звучанием яркость и мощь крайних разделов. Именно так играет Энгсе С-dur’ную Прелюдию и фугу, в качестве средней части выбрав Largo из С-dur’ной Сонаты. Легкая приятная звучность трио, неперегруженное Pleno крайних пьес, ясная логика ведения музыкальной мысли сделали интерпретацию данного сочинения убедительной.

Хоральные прелюдии, прозвучавшие в обоих отделениях концерта, — едва ли не наибольшее достижение артиста. Исполнение каждой из них отличалось удивительной законченностью, чистотой чувства. Органист, отказавшись от всевозможных экзотических сочетаний, выбирал тембры простые, легко воспринимаемые, не требующие напряжения слуха публики. Тщательное выявление интонационного богатства мелодики было, пожалуй, наиболее сильной стороной трактовки.

Менее удались Энгсе F-dur’ная Токката и фуга. Хотя вся фактура была воспроизведена очень тщательно, возникло ощущение затянутости, однообразности. Несколько искусственно звучали «оттяжки» сильных долей такта в аккордовых перекличках на органном пункте.

В исполнении партиты «Sei gegrüsset, Jesu gütig» главенствовала кантилена. Эти хоральные вариации сочинялись Бахом не единовременно, что оказало свое влияние на общую форму сочинения. Соединение отдельных вариаций в монолитную композицию — труднейшая исполнительская задача. Энгсе удалось провести через весь цикл единую линию развития. Гибкие, «повествующие» фразы заставляли неотрывно следить за музыкой, вели мысль, от вариации к вариации, раскрывая с разных сторон многогранное содержание основной темы Звуковые арки между вариациями (1–7–10, 3–8 и 6–9) облегчали восприятие сложной многочастной формы.

Эпически-повествовательное начало выступило на первый план и в Пассакалье. Нечто напоминающее манеру сказания старинных саг было во вступительном проведении темы, в группировке вариаций. Однако ритмическая неустойчивость, некоторая суетливость, выразившаяся в укорачивании каденций, резком темповом сдвиге при переходе к фуге, в неясности фактуры, помешали артисту выполнить до конца свой замысел.

В Токкате и фуге d-moll, сыгранной на «бис», декламация показалась вычурной и чуть развязной. Зато Прелюдия g-moll восхитила превосходно переданным ощущением радости, света.

С баховской программой выступил и Виктор Лукас (ФРГ). Казалось бы, традиционная по выбору номеров, она обратила на себя внимание стройностью построения, предельной компактностью, точным расчетом, при котором очередность сочинений, сочетание их друг с другом определены умением руководить вниманием слушателей. Так, например, после монументальной Прелюдии и фуги h-moll светлая, переливчато звучащая С-dur’ная Соната слушалась легко.

С первых же тактов Прелюдии h-moll, открывшей программу, волевой императив артиста не отпускал внимание слушателей на протяжении всего концерта: звучала ли сверкающая, ликующая музыка G-dur’ной Прелюдии и фуги или лиричнейшее трио — средняя часть Сонаты C-dur. Столь популярная Токката и фуга d-moll у Лукаса предстала как бы обновленной, очищенной от многочисленных исполнительских штампов. Артист играет ее без внешней, «концертной» бравады, без экстатики, содержательно и серьезно. Декламационные крайние разделы подчинены единому ритму всей пьесы, импровизационный элемент не нарушает общей пульсации. Весьма сдержанный темп подчеркивает устойчивый, мужественный характер сочинения. Удивительно бережно обращается артист с музыкальным материалом — ни одна интонация не пропущена, не сыграна «как придется», ни один оборот не выпадает из общего развития.

Одно из сильнейших впечатлений концерта — Пассакалья, сыгранная Лукасом с большим эмоциональным подъемом. Артисту удалось объединить вариации и фугу сквозным драматическим действием.

В заключение концерта Лукас познакомил московскую публику с интересной пьесой Жана Лангле — финалом цикла «Памяти Фрескобальди». Яркая динамичная пьеса представляет собой трехголосное фугато, обрамленное речитативными вступлением и заключением.

Когда слушаешь Лукаса, забываешь о его блистательной технике, виртуозном владении инструментом. Артист покоряет, прежде всего, классически строгой трактовкой музыки Баха, донося до нашего сознания ее глубокий философский смысл. После такого концерта долгое время сохраняется ощущение соприкосновения с Искусством. Через много дней и недель мысль снова и снова возвращается к впечатлениям вечера, вызывая ассоциации и раздумья. Не это ли основная победа артиста?

Прошедшие со значительным успехом московские гастроли зарубежных артистов представили различные школы европейского органного исполнительства. Каждая из них имеет свои ярко выраженные черты, и в то же время между ними наблюдаются определенные взаимовлияния и взаимопроникновения. Вместе с пропагандой наследия И. С. Баха и старинных авторов большое внимание западные органисты уделяют романтической музыке. «Пробным камнем» для всех выступавших была интерпретация баховских произведений. Сильные и слабые черты каждого артиста оказались «на поверхности». Музыка, не терпящая никакой фальши, требует многого, испытывая не только профессиональные, но и человеческие качества исполнителя.

Н. Малина

Французские пианисты

Во второй половине прошедшего сезона в нашей стране гастролировали два французских пианиста — Бернар Флавиньи и Франсуа-Жоэль Тиолье. Оба они — лауреаты международных конкурсов — в той или иной степени известны советским слушателям (Б. Флавиньи — по своим предыдущим гастролям в Советском Союзе, Ф.-Ж. Тиолье — по Третьему международному конкурсу имени Чайковского, на котором он был удостоен шестой премии). Хотя оба пианиста — французы по национальности, в исполнительском искусстве своем они, как мне показалось, принадлежат различным школам.

Флавиньи, концерт которого состоялся в зале Дома ученых, — представитель французской пианистической школы. Его исполнение вызвало ассоциации с искусством хорошо известного у нас Самсона Франсуа, хотя сразу оговорюсь — С. Франсуа значительно более крупный музыкант и по мастерству и по дарованию. Исполнение и Франсуа и Флавиньи элегантно, обаятельно, свободно. Эти эпитеты характеризуют их игру скорее со стороны эмоциональной, нежели интеллектуальной. «Французская игра, сильная и нежная в одно и то же время, — утверждает М. Лонг, — давно получила легко распознаваемую индивидуальность» ¹. Флавиньи подтвердил такую характеристику своим искусством, хотя не все в его исполнении было одинаково убедительным. Так, Соната h-moll Листа показалась несколько «офранцуженной» — на первый план выступили лирические кульминации, тогда как в эпизодах, противоположных по настроению — драматичных, страстных, «ажитатных» — явно не хватало листовского пафоса. Не всегда удовлетворяла техника. И хотя я не склонен придавать ей главенствующего значения, все-таки натужное исполнение октав в начале сонаты и в последних Presto и Prestissimo перед Andanto sostenuto произвело неприятное впечатление. Зато фуга с ее зловещим характером получилась поистине захватывающей. (Можно представить себе, что в «Докторе Фаустусе» Т. Манна черт мог появиться у Леверкюна под звуки именно такой фуги!) Что же касается интерпретации сонаты в целом, то в ней не ощущалось единого замысла, столь необходимого для воплощения такого грандиозного произведения. По-видимому, листовская соната требует от исполнителя каких-то дополнительных качеств, кроме тех, о которых говорила М. Лонг, характеризуя французскую пианистическую школу.

Вторую серию «Образов» Дебюсси и «Картинки с выставки» Мусоргского Флавиньи играл интереснее. Излишняя звонкость верхнего регистра инструмента (а это был «Стейнвей») в некоторых случаях оказалась в какой-то степени даже уместной, например в «Колокольном звоне сквозь листву» из «Образов», да, пожалуй, в «Лиможском рынке» из «Картинок с выставки», где пианист сумел ярко передать сутолку и гомон красочной толпы. Сверкающий образ «золотых рыбок» был создан в последней пьесе «Образов».

«Картинки с выставки» в трактовке пианиста оставили впечатление большой цельности. Благодаря разнообразным звуковым характеристикам «Прогулок» пианист избежал какого-либо оттенка монотонности. Широко и распевно, в русском стиле (именно «nel modo russico», как предписал Мусоргский, а не в пошловатом a la russo) прозвучало вступление. Несколько непривычно был сыгран «Старый замок». Обычно эту пьесу исполняют в стиле некоторой романтической балладности, чуть застыло и отрешенно. Флавиньи же, наоборот, играл «индивидуализированно», как бы декламируя певучим тоном, никакого sotto voce, хотя порой звук был даже чересчур открытым. Его трактовка напомнила характеристику пьесы, данную В. В. Стасовым (ему, как известно, цикл посвящен): «Средневековый замок, перед которым трубадур поет свою песню».

Делясь впечатлениями от концерта французского пианиста, нельзя не сказать о двух «бисах». Тонко, поэтично и обаятельно прозвучало одно из многочисленных рондо Ф. Куперена — «Сестра Моника». Пианисту удалось создать полную иллюзию звучания клавесина. И, наконец, «Кукольный кекуок» из «Детского уголка» Дебюсси — прелестная пьеса и очаровательное исполнение, внесшее последний изящный штрих в программу концерта Бернара Флавиньи.

*

Если искусство Флавиньи несет явные черты французской фортепианной школы, то пианизм Тиолье заставляет вспомнить известных у нас молодых представителей американской пианистической школы в ее «джульярдском» варианте.

Концерт Тиолье, состоявшийся в Большом зале консерватории, привлек внимание многих любителей музыки. И, конечно же, вспомнились интересные выступления этого пианиста восемь лет назад на Третьем конкурсе имени Чайковского. Переслушивая сегодня некоторые его записи, сделанные тогда, в частности Пятую сонату Скрябина, Прелюдию и фугу № 24 Шостаковича, Второй концерт Брамса и Первый концерт Чайковского, убеждаешься, сколь значительно выросло за последние годы мастерство артиста.

Лендлер Шуберта, открывший его программу, прозвучал необык-

_________

¹ Цит. по кн.: С. Xентова. Маргарита Лонг. М., 1961, с. 17.