Выпуск № 2 (423) | 1974 - страница 27

создания нового реалистического художественного организма. И так же, как в то время, я убежден сегодня, что если перед художником-творцом встанет задача отобрать необходимое, то в самом факте его выбора сразу скажутся и склад ума, и мировоззрения, и душевная настроенность, и тип темперамента, и многие, многие другие компоненты, составляющие в целом то, что называют творческой личностью автора (кстати, все сказанное, кажется, вполне согласуется с тем, что говорил С. Слонимский о вдохновении художника, определяющем его индивидуальность).

Естественно, не со всем тем, о чем говорилось, я полностью согласен. Думаю, например, что практически невыполним призыв Л. Пригожина к критикам: «думайте о том, как вас понимают». То есть, мы, конечно, думаем об этом, но, бесспорно, рассчитываем на воспитанную публику, на читателей, которые, кроме всего прочего, хотят правильно нас понять. На злопыхателей, людей ограниченных или просто малообразованных, с отсталыми вкусами — вообще на всех решительно, кто берет на себя функцию «княгини Марьи Алексевны», рассчитывать попросту невозможно, да и не нужно. С такими людьми надо иной раз вести воспитательные беседы, иной раз — резко критиковать их, невзирая на лица. Это, разумеется, тоже обязанность музыковедов, но не только их; это — одна из забот Союзов композиторов в целом.

Я не согласен с теми, кто более или менее примирительно относится к понятию эклектики (и, соответственно, к музе «эклектиков»), отмечая особое многообразие тех музыкально-стилевых направлений, которые существуют в нашем мире сегодня. Да, нынешняя музыкальная действительность на удивление пестра (слово М. Друскина), и, возможно, в этом проявляется какая-то закономерность. Но если даже она абсолютна, такая закономерность, не следует апологетизировать ее и оправдывать создавшуюся творческую ситуацию, в частности отсутствие органичности в творчестве того или иного автора (правильно говорил об этом А. Петров). Словом, критерий художественной ценности — единственный, на основании которого можно судить о том, что перед нами — ненатуральная смесь «французского с нижегородским» или сочинение, свидетельствующее о «богатстве и множественности ассоциативных связей художника» (слова того же А. Петрова).

С большим интересом ожидал я (вместе, кажется, со всеми здесь присутствующими), как разрешится противоречие между двумя, на первый взгляд, противоположными точками зрения А. Сохора и С. Слонимского в оценке текущего «музыкального момента». Второе выступление А. Сохора внесло на этот счет определенную ясность: большая часть противоречий оказалась мнимой. Вероятно, есть все же необходимость продолжить дискуссию по проблемам, затронутым и А. Сохором, и С. Слонимским.

Мне не очень ясны, например, черты той новой системы, о которой говорил С. Слонимский: достаточно ли она объемна, по его мнению, чтобы включить в себя все многообразие создаваемой ныне музыки, или она объясняет лишь некоторые ее направления, индивидуальные поиски отдельных групп авторов? Думаю, вместе с тем (так же, как А. Сохор), что отечественная музыка в XX веке, хотя и не прошла, разумеется, мимо Вагнера или Дебюсси — это было бы невозможно для художников такого масштаба и кругозора, как Стравинский или Прокофьев, — но развивалась, прежде всего, в самом основании своем из собственно национальных традиций. С каждым десятилетием и даже порой годом мы ощущаем это все более явственно. Открылось, например, мусоргское, лядовское (очень сильное, сильнее многого другого), открывается рахманиновское — у Прокофьева. Все более явственно прослеживаем мы русские черты в творчестве Стравинского (не только в сочинениях раннего и среднего периодов) и т. д. Соответственно, и функциональная система, о которой шла речь, развивалась своими путями, отличными от тех двух путей, о которых говорилось на дискуссии. Вместе с тем, мысль о развитии традиций русской музыки в западной через традицию Дебюсси, очень мощно и самостоятельно противостоящую нововенской (так я понял А. Сохора), представляется чрезвычайно плодотворной и перспективной.

...Я не буду продолжать перечисление лично для меня спорных «пунктов». Прежде всего потому, что, вероятно, каждый из нас мог бы высказать новые мысли, продолжить обмен мнениями с коллегами; это, в принципе, очень хорошо — редакция охотно предоставит свои страницы для статей, продолжающих на новом уровне начатый обмен мнениями. В данный же момент хочется еще раз подчеркнуть следующее. Размышляя о различии стилевых манер и индивидуальных почерков, так или иначе оценивая творчество советских композиторов (а на нашей беседе не только назывались имена крупнейших мастеров, но и разбирались, порой даже резко критически, их сочинения — в том числе «Анна Каренина» Р. Щедрина, которая в целом была положительно оценена в прессе), выдвигая на обсуждение специальные теоретические вопросы, касаясь роли и места критики в музыкальной жизни, — словом, дискутируя по очень широкому кругу вопросов, все мы были единодушны в одном: в осознании высокого идейно-эстетического и этического, нравственного содержания советского музыкального искусства, его огромного художественного богатства и многообразия, неисчерпанности и неисчерпаемости его духовных сил, его возможностей в отображении нашей социалистической современности.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание