Выпуск № 11 (408) | 1972 - страница 13

ределений в искусстве с тех пор, как они стали в руках вульгарных социологов обезличивающим «ярлыком» и орудием умерщвления противников или возвеличивания единомышленников (второе удавалось хуже). Но содержание таких понятий много шире вульгаризаторских наклеек. Крестьянство — это наидревнейший на нашей земле уклад жизни и быта, это своеобразные нравы, взгляды, психология, особое мироощущение и миропонимание. Многие тысячелетия крестьянство было единственным создателем всех ценностей культуры, оно и поныне остается главным хранителем большой их доли. В крестьянстве зародились первые ремесла и первые искусства...

Здесь целиком сложился как человек и художник автор «Горцев» и «Лакских песен». Крестьянская песня — главнейший корень творчества Ширвани Чалаева, легко отыскиваемый во всякой его работе, ощутимый в каждой самобытной черте его таланта. С этим связаны и темы, и образы его искусства, и все конкретные элементы музыкального выражения — от мелодии до тембра. В истолковании же этих элементов, в общих стилевых устремлениях и тяготениях ему ближе Мусоргский и Барток, нежели, например, Стравинский или Римский-Корсаков.

В «Лакских песнях» «родословная» Чалаева наиболее ясна, и потому, естественно, в них сразу виделось то, чего нельзя было не видеть: опора на фольклор и национальный колорит.

При появлении нового имени в той многолюдной плеяде, которую мы привычно называем «национальными композиторами» (как будто есть у нас еще и «не национальные»), при знакомстве с художником, в творчестве которого связи со своей культурой выступают в непосредственно воспринимаемой яркой форме, критика и слушатель должны, — особенно если речь идет о представителе сравнительно молодой, в данной сфере новой национальной культуры, — задать себе вопрос: что именно из нее вбирает в себя это индивидуальное творчество? Ведь национальная культура, как известно, достаточно широкое, больше того: неравноценное явление.

Но и этого мало. Мало быть дагестанским композитором, мало быть лакцем, лакцем из Хосреха, мало исходить из крестьянской лирической песенности, а, скажем, не из горской танцевальной стихии, эпосе или народного инструментализма. Такой аттестат может быть у многих. «Когда мы читаем или созерцаем художественное произведение нового автора, — говорил Лев Толстой, — основной вопрос, возникающий в нашей душе, всегда такой: «Ну-ка, что ты за человек? И чем ты отличаешься от всех людей, которых я знаю, и что можешь сказать мне нового о том, как надо смотреть на нашу жизнь? Что бы ни изображал художник: святых, разбойников, царей, лакеев, — мы ищем и видим только душу самого художника». Выходит, нужно быть еще самим собой — Ширвани Чалаевым, и это главная проблема не только в искусстве.

Чалаев не готовился в композиторы, в детстве не мечтал стать музыкантом. Он рос в глуши, в горах, зимой ходил в сельскую школу, летом пас овец, ловил с другими мальчишками форель в ледяной воде Кули, лазил за ящерицами по скалам, и с малолетства слышал народные песни и сам пел их. Он играл по слуху на аккордеоне, до окончания десятилетки не знал нотной грамоты. Потом работал токарем, учился на английском отделении университета. Такая идиллическая анкета — не всегда идеальная исходная позиция

для будущего композитора. Неимоверные трудности позднего овладения культурой и, как реакция, боязнь культуры, и даже декларированное пренебрежение ремеслом (таланту, мол, это не обязательно), боязнь влияний, утери своего «голоса» и отсюда стремление развиваться, питаясь лишь внутренними соками, и т. д. и т. п., а в конечном счете профессиональная беспомощность и неодолимое влечение к примитиву, выдаваемому за простоту, — таковы обстоятельства и приметы формирования тех плоховатых композиторов, в сущности — полудилетантов, которые составляют уже вполне реальную и вполне не безвредную силу в музыкальной жизни сегодня.

Историки рассказывают, что в старину, поселяясь на неприступных вершинах, крестьяне-горцы в мешках таскали землю из долин наверх, чтобы среди голых камней насыпать небольшое поле. Воду для полива носили в кувшинах. Эти рассказы приходят мне в голову, когда я вспоминаю годы учебы Чалаева. Он трудился с подлинно крестьянским упорством, и аппетит к учению у него был поистине волчий. Лакцы говорят: «Умная пчела берет свой мед отовсюду». С поразительным чутьем, почти никогда не ошибаясь, Чалаев отбирал в классическом и новом искусстве, в разных пластах и стилях мировой музыки то, что было созвучно его родной песенной стихии, учился и заимствовал, не подражая и не становясь эпигоном. Задор отрицания и последующая печаль приятия — эта обычная болезнь нарождающихся поколений всякой старой культуры (сначала — ломать, расчищать место) — незнакома пока дагестанским музыкантам. Это удел тех, кому есть что отвергать и с чем смиряться. Здесь же простор работы так велик, а рук так мало... Отбор идет поэтому не в полемике с ближайшими предшественниками, а на другой основе: соответствие, совместимость с национальной почвой и собственной индивидуальностью.

Эта черта — не сугубо локальная, она обща для искусства многих советских республик, и богатейший опыт многоголосой, многоязыкой, многонациональной социалистической культуры, разумеется, не остался вне поля зрения Чалаева, равно как и его старших и младших дагестанских коллег.

Свободный, казалось бы, от предвзятых понятий среды о дозволенном и запретном, допустимом и невозможном, Чалаев использует рядом разнородные, далекие, «несочетаемые» средства, берет «что попало» и соединяет «как попало», но попадает «неожиданно» удачно: благодаря чуткости слуха и громадной внутренней цельности мышления музыка не становится пестрой и эклектичной.

Этот свежий, насыщенный и единый стилевой сплав образовался еще до «Лакских песен». В них он обнаружился как-то особенно ясно и совершенно.

*

Кто-то писал, что в «Семи песнях» был открыт новый источник звуковых идей и образов. Это не очень точно. К лакскому фольклору задолго до Чалаева обращались многие дагестанские музыканты. Пожалуй, чаще и охотнее других — Сергей Агабабов, оставивший прекрасный сборник обработок лакских народных мелодий. Ширвани Чалаев открыл нам свой взгляд на лакскую песню, свое ощущение и понимание этого голоса народной души. Взгляд этот не со стороны — изнутри.

Природа, горы, вечное противоборство воли человека с окружающим величавым, но суровым миром, которое здесь, среди обвалов и землетрясений, быстрых коварных рек и пропастей, прячущихся в тумане, — особенно резко и бескомпромиссно; отступление, бегство и неизменное возвращение к вершинам, ибо «жизни нет без гор» (слова из «Горцев»), конечное единение и слияние человека и стихий, — таков, приблизительно таков главный стержень миропонимания художника, все воспринимающего с этой своей, горской точки зрения. Симфония «Горы и люди» и кантата «Сердце горца», поэма «Тихие мелодии гор» и песни, опера «Горцы» и Виолончельный концерт — все разные и в разное время написанные сочинения суть лишь ответвления и разветвления этой центральной, все одушевляющей мысли.

Своеобразный «культ гор», определяющий отношение к действительности в целом, как-то сам собой распространяется и на народную песню — неотъемлемую часть жизни и природы. «Мы творим, прислушиваясь к природе, потому что крестьянская музыка — явление природы, — писал Барток. — Она столь же органична, как, к примеру, различные формы животного и растительного мира». Автор «Лакских песен» может сказать го же самое.

Все неожиданности, «странности и неправильности», составляющие одну из главных прелестей обработок Чалаева и его стиля в целом, в конечном счете идут от его «натурфилософии», от пристального вслушивания в песню, в ее реальное звучание. И собственные его эстетико-технологические разъяснения, при всей их «нетеоретичности» и очевидной субъективности (композитор почти всегда говорит о поводе, о факте, давшем толчок фантазии или наблюдательности), также подтверждают: здесь все от слуха, все результат художественной впечатлительности, а не

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание