было просто мизерное число, но зато каждый из них являлся яркой музыкальной индивидуальностью, подлинной творческой личностью.

Вспоминая пианистов, концертировавших тогда в Москве, хочу в первую очередь сказать о моем учителе Константине Николаевиче Игумнове. Я слышал его много и в классе, и в домашней обстановке, и в концертах. Играл он преимущественно романтиков, хотя я никогда не забуду, например, его интерпретации последних сонат Бетховена. Игумнов прекрасно исполнял Листа, только не бравурного, а поэтичного, так сказать Листа третьего периода. Из сочинений Шопена особенно ярко запомнились мне Баркарола, h-moll’ная соната, Полонез-фантазия. Особенно хочется сказать о его Шумане, и прежде всего, конечно, о «Крейслериане». Лучше, чем он, по-моему, ее никто не играл. Включал он в программы и сочинения своих соучеников, приятелей: Скрябина, Рахманинова. Однако Скрябина исполнял преимущественно раннего. Из музыки XX века Игумнов играл, кажется, только С. Прокофьева и Н. Мясковского. Его отношение к современному творчеству было чрезвычайно сложным. Не таким, как, например, у Генриха Густавовича Нейгауза, который легко играл музыку своих современников. Замечательная память позволяла ему иметь обширнейший репертуар и давать циклы концертов, объединенные общей идеей. Так, в одном из сезонов он сыграл десять сонат Скрябина, и это запомнилось мне как одно из наиболее ярких исполнительских достижений тех лет. Окрыленный, полетный пианизм Нейгауза был ближе, чем у кого бы то ни было, к истинному Скрябину.

Подлинным событием музыкальной жизни столицы всегда становились концерты Владимира Владимировича Софроницкого. Нас с ним связывали дружеские отношения, мы даже как-то исполняли концерт на двух роялях. С первых дней знакомства он поразил меня тем, что никогда не учил произведений до потери сознания; ему было достаточно освоить нотный текст, чтобы выступить по-настоящему вдохновенно.

Среди многочисленных зарубежных пианистов, приезжавших в Москву в то время, следует назвать прежде всего Эгона Петри, который одним из первых гастролировал в России после Октябрьской революции. Вероятно, еще и поэтому московская публика как-то особенно полюбила Петри, и в дальнейшем он посещал нас еще несколько раз. В игре Петри привлекал прежде всего «идеальный мотор». Однако было бы несправедливо видеть в нем только виртуоза. Может быть, иногда он трактовал музыку несколько грубовато, прямолинейно, но я, например, помню в его исполнении вариации, партиты и другие сочинения Баха, сыгранные классично в самом лучшем смысле этого слова.

С особым удовольствием вспоминаю я концерты Робера Казадезюса. Его индивидуальность мне как-то особенно близка. Он играл у нас и Бетховена, и Шумана, и Шопена, и, конечно, французскую музыку, но мне больше всего запомнился его Моцарт. Блестяще исполнил он в одном из концертов F-dur’ную сонату.

Помню и симфонический концерт, в котором Казадезюс играл D-dur’ный концерт Моцарта и симфонические вариации Франка.

Приблизительно в те же годы (1921–1926) в Москву приезжало много замечательных дирижеров, таких, как Оскар Фрид, Бруно Вальтер, Отто Клемперер.

Думаю, не ошибусь, если скажу, что на всех нас очень сильное впечатление произвел Клемперер. Все, чем бы он ни дирижировал, окрашивалось его яркой, абсолютно самобытной индивидуальностью. Раньше других сочинений я услышал у него «Кармен». Буквально с первых тактов увертюры меня поразил непривычно медленный темп. Но исполнение от этого не теряло ни блеска, ни темперамента, ни яркости. Незабываемое впечатление осталось от его интерпретации бетховенских симфоний, таких, как Девятая, Eroica; очень интересно трактовал он также Седьмую.

Бруно Вальтер, гастролировавший в Москве в 1926 году, был менее экстравагантен, но производил столь же сильное впечатление глубиной, романтичностью своих прочтений и, конечно, огромным дирижерским мастерством. Наиболее яркие воспоминания об этом дирижере связаны у меня с симфониями Моцарта (особенно g-moll’ной), Неоконченной симфонией Шуберта, g-moll’ным Concerto grosso Генделя. Кстати, Вальтер был, кажется, первым дирижером, познакомившим московскую публику с симфониями Малера. Огромное впечатление произвело на меня исполнение под его управлением «Пиковой дамы» в Большом театре.

Эрих Клайбер запомнился мне Девятой симфонией Бетховена, а также постановкой «Кармен» в Большом театре; как замечательно пела М. Максакова!

Это было в первое десятилетие работы Московской филармонии. Конечно, подобная атмосфера «заражала» нас, молодых, открывала перед нами необозримые творческие горизонты, стимулировала наши исполнительские поиски.

Для меня лично настоящая концертная жизнь началась после шопеновского конкурса 1927 года. В 1926 году весной я окончил консерваторию, и осенью того же года в абонементных концертах Персимфанса дважды сыграл Третий концерт С. Прокофьева. Где-то в декабре 1926 года К. Игумнов предложил мне готовиться к конкурсу. Времени оставалось очень мало, так как советские музыканты узнали об этом соревновании позже всех, а я, в свою очередь, последним среди группы наших молодых пианистов, которые хотели бы принять в нем участие. В конце концов я выучил всю программу и показал ее раза два-три Игумнову. Неподготовленным остался только f-moll’ный концерт Шопена, который надо было играть на третьем туре, но я и не рассчитывал, что дойду до него... Дело осложнялось и тем, что на конкурсе концерт предстояло исполнить без репетиции. Напряжение было настолько велико, что после исполнения программы третьего тура я упал в обморок...

Получив на конкурсе первую премию и вернувшись в Москву, я дал в марте 1927 года свой первый соль-

ный концерт. Это было в Колонном зале. Я играл Hammerklavier Бетховена, что-то Листа и Двенадцать этюдов Шопена ор. 25.

С этого момента началась моя концертная деятельность, связанная с Московской филармонией. Она помещалась тогда в одной из секций здания, занимаемого ныне ГУМом. Хорошо помню одного из первых ее руководителей — Бориса Борисовича Красина, брата знаменитого советского дипломата. Он очень много сделал для концертной жизни Москвы и для всего нашего дела.

В то время я был весь поглощен работой над пополнением репертуара, которая велась по строго намеченному плану. В результате каждые два месяца я подготавливал новую программу, а за год выучил пять программ. Они были самыми разнообразными и включали сочинения композиторов всех стилей и эпох — от Скарлатти до Шимановского, Стравинского, Шостаковича.

Помню, в начале тридцатых годов я довольно часто играл с оркестром филармонии — тогда ее единственным симфоническим коллективом (только незадолго до войны был организован Государственный оркестр). Им руководил Н. Голованов; из иностранцев моими партнерами были Георг Себастьян и Фриц Штидри.

Вспоминается мне и первое исполнение Концерта А. Хачатуряна. Сейчас, наверное, мало кто из музыкантов помнит, что впервые я играл его летом 1936 года в «Сокольниках». Это была своего рода репетиция; предполагалось, что автор, прослушав свое сочинение и обнаружив какие-либо недостатки успеет кое-что доделать до наступления сезона. Оркестр собрали из музыкантов разных коллективов, дирижировал Л. Штейнберг. Исполнение прошло из рук вон плохо. Когда все кончилось, мы с трудом смогли отыскать автора в зарослях парка, где он, обняв какую-то березку, горько рыдал. Настоящая же премьера состоялась осенью под руководством А. Гаука, и сочинение имело заслуженный успех.

В 1935 году в Турции гастролировала группа советских артистов, в составе которой были Д. Ойстрах и я. На одном из концертов нас попросили сыграть какую-нибудь сонату для скрипки и фортепиано. В то время в Анкаре не нашлось других нот, кроме с-moll'ной сонаты Грига, ее мы и исполнили. Так состоялось наше первое выступление в качестве сонатного ансамбля. Играть вместе нам понравилось, и мы решили продолжить это дело, как только вернемся домой. Приблизительно с 1937 года начались наши регулярные совместные выступления. Кстати, с Ойстрахом мы впервые сыграли в Москве обе скрипичные сонаты С. Прокофьева.

В 1941 году образовалось наше трио с С. Кнушевицким. До этого Ойстрах и Кнушевицкий выступали с К. Игумновым, но для записи на пластинку трио Чайковского пригласили меня. Пластинка, кажется, так и не вышла (сохранилась лишь магнитная лента), однако трио наше стало существовать как постоянный ансамбль, в чем была немалая заслуга Кнушевицкого, человека необычайно обаятельного и талантливого.

*

В. Власов

Мне хочется поделиться воспоминаниями о работе Московской государственной филармонии в трудные дни войны и в первые послевоенные годы. Кроме активнейшего участия в концертной жизни Москвы, блокированного Ленинграда и других городов, солисты столичной филармонии постоянно выезжали на фронты Отечественной войны. Крупнейшие наши инструменталисты, певцы и чтецы были желанными гостями в блиндажах Брянских и Калининских лесов, на переправах Днепра и Вислы, в городах Пруссии и Силезии. В эти годы еще более упрочилась традиционная дружба коллектива филармонии с моряками Военно-Морского Флота. Систематические выезды наших бригад на флот помогли нам найти новые формы концертной работы. Так, в конце 1943 года, стремясь сделать нашу пропаганду музыкального искусства более целеустремленной, мы подготовили несколько тематических программ. Проведенная нами у летчиков Северного флота Декада русской классической музыки показала, насколько своевременным и нужным оказалось подобное начинание. Концерты-лекции проходили при переполненных залах. Значительная группа слушателей — офицеров и краснофлотцев — оставалась неизменной на протяжении всего цикла, не пропустив ни одного концерта-лекции. Несколько тематических программ («Глинка», «Чайковский», «Русская песня») даны были непосредственно в летных частях и на аэродромах. Такую же работу бригада проделала в главной базе Северного флота. Эта деятельность отмечалась в специальных приказах адмирала А. Головко. Многих наших исполнителей наградили тогда боевыми орденами и медалями. В том же году филармония направила еще одну бригаду в соединения Балтийского Краснознаменного флота. Проделанный нами удачный опыт побудил нас распространить новую форму культурного обслуживания и на другие флоты. Летом 1944 года тематическая концертная бригада уже работала на Черноморском флоте.

После разгрома немцев под Москвой артисты филармонии дважды выезжали в Клин, где выступали перед бойцами Красной Армии, освободившими город от фашистов.

Но вернемся к осени сорок первого года.

В те тяжелые дни начала войны Государственный симфонический оркестр СССР и его главный дирижер Н. Рахлин, Государственный хор Союза ССР и его руководитель А. Свешников, группа ведущих солистов, а позднее и многие композиторы были эвакуированы во Фрунзе. Здесь в труднейших условиях они проделали поистине огромную работу. В Киргизии в то время еще не было своего симфонического коллектива. Без скидок на «далекую периферию» Госоркестр систе-