который в представлении автора «Воспоминаний» ретроспективно связывается с образом Ф. Мендельсона, Витол высоко оценивает достоинства Давыдова как музыканта. При этом высказывает мысль о том, что «Ауэр почерпнул из его безошибочного вкуса то благородство восприятия, которое он затем сумел вложить в свои несравненные интерпретации Моцарта, Шумана, но главное — Бетховена» (стр. 31). С беззлобным юмором вышучивая нетворческий «академизм» Ю. И. Иогансена и А. Р. Бернгарда, их непригодность к руководству консерваторией, Витол судит о них больше в плане личных взаимоотношений и чисто человеческих качеств. Особенно это относится к Бернгарду, который ввел Витола в музыкальную публицистику, передав ему свои обязанности рецензента в петербургской немецкой газете «St. Petersburger Zeitung».

Благоговейное отношение к Н. А. Римскому-Корсакову пронизывает многие страницы «Воспоминаний», хотя, возможно, из вполне понятной скромности Витол очень скупо рассказывает о занятиях Римского-Корсакова с учениками. Чуткий к проявлениям национального своеобразия, Римский-Корсаков в одном из экзаменационных журналов делает пометку, касающуюся Витола: «Оригинален; может быть, потому, что латыш».

Еще в классе Римского-Корсакова у Витола на всю жизнь сложились дружеские отношения с А. К. Глазуновым, который продолжал переписку с Витолом, когда тот уже был ректором и профессором Латвийской консерватории. В 1922 и 1931 годах Глазунов гостил у Витола в Риге, выступал там с концертами, дирижировал балетом «Раймонда», был избран почетным членом Латвийской консерватории.

Близкая дружба связывала Витола также с А. К. Лядовым. Можно даже полагать, что «мимозная» натура Лядова в ряде случаев раскрывалась именно в общении с латышским композитором. Витол, судя по его воспоминаниям, был, видимо, поверенным сокровенных творческих намерений Лядова, которые тот, к сожалению, не успел полностью осуществить. А замысел такого произведения Лядова, как написанные в 1905 году «8 русских народных песен для оркестра», мог быть навеян созданной Витолом двумя годами ранее сюитой миниатюрных парафраз на семь латышских народных песен. Представляется вероятным, что и Лядов оказал влияние на Витола. Это отразилось прежде всего на филигранном, безупречном по чистоте отделки музыкальном письме Витола.

Интересно описаны в «Воспоминаниях» знаменитые беляевские «пятницы», неизменным участником которых был Витол. Глубоко огорченный смертью Беляева в 1903 году, Витол с несколькими друзьями пытался даже продолжать традиции этих вечеров на своей квартире. Назначенный впоследствии членом Совета по делам музыкального издательства Беляева в Лейпциге, Витол продолжал нести эти обязанности до 1933 года, оставшись на правах пожизненного почетного члена этого Совета.

Приходится пожалеть, что «Воспоминания моей жизни» опубликованы на русском языке не полностью. Вряд ли обоснованы опасения, что разделы, посвященные событиям латышской музыкальной жизни, например праздникам песни, латышским музыкантам или семейным отношениям композитора, оказались бы менее интересными для русского читателя. Наоборот, они углубили бы основную идею книги о плодотворности межнациональных связей.

Раздел «St. Petersburger Zeitung», где Витол рассказывает о своей многолетней рецензентской работе, содержит сжатую характеристику музыкальной жизни Петербурга с конца девяностых годов до первой мировой войны. Глава эта некоторым образом комментирует вторую часть книги — «Статьи». Латышский музыковед Вия Мушке проделала большую работу по отбору и переводу с немецкого на русский язык более полусотни газетных статей Витола, представляющих интерес и для современного читателя. В них запечатлелась личность автора, просвещенного музыканта-демократа, ратующего за дорогие ему эстетические идеалы красоты, гармонии и совершенства, горячо принимающего к сердцу судьбы современного ему музыкального искусства. Проникновенно пишет Витол об операх Римского-Корсакова «Царская невеста» «Сказание о невидимом граде Китеже», кантатах «Свитезянка», «Из Гомера», о симфониях Танеева, Скрябина, Глазунова и иных произведениях русских авторов; в своих статьях он оценивает постановки опер, искусство прославленных дирижеров, пианистов и других исполнителей. Остро реагирует Витол на всякое расхождение с его эстетическими идеалами, когда касается, в частности, проблематики формы и содержания симфонических поэм Р. Штрауса и симфоний Малера, совершенно непривычного гармонического языка «Прометея» Скрябина, «Жар-птицы» и «Петрушки» Стравинского, Первого концерта Прокофьева. Пусть некоторые суждения и оценки Витола расходятся с ныне общепринятыми, но его критика всегда по-своему аргументирована теоретически и свободна от всякой субъективной предвзятости. Более того, взгляды Витола. пропагандируемые им на страницах издававшейся в Петербурге немецкой газеты, — это взгляды, во многом разделявшиеся его современниками и единомышленниками по «Новой русской школе», что справедливо отмечает Мушке в некоторых из примечаний (см. стр. 259, прим. 15; стр. 260, прим. 23 и 32), а также в

обстоятельном предисловии к данному разделу книги (стр. 115). Поэтому ненужными, досадно менторскими выглядят в книге многочисленные оговорки по поводу тех критических оценок Витола, которые, по мнению редактора, не соответствуют «истинной ценности» произведений (стр. 117). Не говоря уже о том, что понятие «истинной ценности» само по себе имеет историческое, а не нормативное значение, очень многие суждения Витола об эклектизме, неразборчивости в средствах, о проблеме содержания и формы в некоторых произведениях XX века сохраняют свое актуальное значение и поныне...

Сравнительно мало материала содержит третий раздел сборника — «Письма». Из обширного, но еще полностью не собранного эпистолярного наследия Витола составитель знакомит нас прежде всего с полутора десятками его писем Лядову и Глазунову, что проливает свет на характер их дружбы, определяемой, по-видимому, полным единомыслием по художественным вопросам. Если в некоторых письмах Лядову, относящихся к началу девятисотых годов, Витол делится творческими замыслами, а иногда и сомнениями по отдельным техническим вопросам композиции, то в письмах Глазунову, подавляющее большинство которых написано уже в латвийский период жизни Витола, сквозит его озабоченность положением возглавляемой им консерватории и делами издательства Беляева; заметны также нотки усталости и разочарования, обусловленные, в частности, ощущением углубляющегося разрыва между творческими идеалами композитора и окружающими его условиями. Так, в письме от 20 декабря 1927 года он жалуется, что, по существу, потерял возможность издавать свои произведения: «У Беляева печататься мне, как "попечителю", хотя бы далекому, неловко, а где-либо в другом месте устроиться трудно» (стр. 283). Еще глубже звучат эти ноты в сравнительно обширной переписке с известным советским композитором М. О. Штейнбергом, составляющей центральную часть данного раздела книги. Из писем Витола видно, что он подвергается нападкам националистических кругов, недовольных широтой его взглядов, его «иностраннофильством» в искусстве (стр. 283). Письма же Штейнберга, хотя в них и говорится о трудностях первых послеоктябрьских лет, напротив, рисуют оптимистическую картину перестройки Петроградской — Ленинградской консерватории, улучшения жизни и труда музыкантов-педагогов в Советском Союзе. Все это глубоко волновало и занимало Витола, всегда сохранявшего чувства близости со своими бывшими коллегами, интересовавшегося развитием музыкального образования и музыкальной жизни в Советской стране, что косвенно влияло и на его собственную деятельность, и на все развитие руководимой им поросли молодых латышских музыкантов. В своих «Воспоминаниях» Витол прямо говорит, что считает себя не уволенным из Петербургской консерватории, а лишь использующим свой бессрочный отпуск... (стр. 83).

Вполне естественным поэтому представляется деятельное участие Витола в организации новой музыкальной жизни Латвии, после того как в 1940 году па латышской земле была восстановлена Советская власть. К сожалению, плохое состояние здоровья не позволило Витолу полностью наладить свои контакты с друзьями — советскими музыкантами. А начавшаяся война, временная фашистская оккупация латвийской территории к вовсе лишили его возможности насладиться на склоне лет плодами собственной деятельности. Консерватория была фактически разгромлена, ее помещение занято под лазарет. Сам же Витол, вопреки своим убеждениям, вопреки высказанному им намерению дождаться освобождения Риги, не сумел противостоять оказанному на него давлению и в последние годы жизни оказался за рубежом. Не успев осуществить свое желание вернуться на родину, престарелый композитор весной 1948 года скончался в Любеке, в состоянии тяжелой депрессии, вызванной полным моральным одиночеством.

В 1958 году имя Витола было присвоено Латвийской государственной консерватории, а в 1963 году общественность Советской Латвии широко отметила 100-летие со дня рождения выдающегося основоположника латышской музыкальной культуры.

Материалы самого Витола дополнены в книге содержательными вводными статьями к трем ее разделам. Первая и третья из них принадлежат известному советскому музыковеду Я. Витолиню. Его вводная статья к «Воспоминаниям» — «Язеп Витол в латышской музыке» — представляет собой сжатый монографический очерк о композиторе, имеющий и самостоятельное познавательное значение для современного читателя.

Более содержательными и не столь лаконично-справочными могли бы быть некоторые комментарии, что особенно ощущается во втором разделе книги. Очень жаль, что издание не имеет именного указателя, особенно необходимого для мемуарно-исторических трудов. Пользование сборником затрудняет также чрезмерный лаконизм оглавления, куда следовало бы вынести названия отдельных разделов «Воспоминаний», критических статей, а также и групповые заголовки из раздела писем.

Со вкусом изданную книгу украшает хорошая репродукция позднего портрета Витола работы Я. Тилберга.