зобраться в фортепианном сопровождении и, знакомясь с новым сочинением, зачастую сама аккомпанировала себе.

Тогда же Надеждой Андреевной была высказана мысль, запомнившаяся мне на всю жизнь: она говорила о педагогах, умеющих вселять в ученика веру в собственные силы, и о тех, кто не владеет этим искусством.

Самую горячую признательность сохранила она к своему учителю У. Мазетти, которому как раз удалось ее — постоянно сомневающуюся в своих возможностях, робкую и неуверенную — оснастить мастерством и окрылить верой в свой талант, в свое призвание. Надежда Андреевна заметила, что, вероятно, сама никогда не станет педагогом, так как не чувствует в себе необходимых данных. «К тому же, — сказала она, — плохое пение приводит меня в состояние полнейшей прострации — я перестаю что-либо понимать, даже петь не могу». Мы говорили, а сирень благоухала, светлые краски июньского дня все разгорались. Сахаров сел за рояль, должна была начаться очередная репетиция к предстоящему выступлению.

Как-то (еще весной 1942 года) Обухова рассказала мне о том, что она пела своему любимому художнику Михаилу Васильевичу Нестерову, который в тот период был тяжело болен. Жил он в старом уголке Москвы — на Сивцевом Вражке, неподалеку от дома Игумнова. Боготворя искусство певицы, Нестеров хотел написать ее портрет вслед за другими ярчайшими своими созданиями в этом жанре — портретами И. П. Павлова, С. С. Юдина, В. И. Мухиной, К. Г. Держинской...

Больного художника, в квартире которого не было рояля, его близкие привезли к Игумнову. Надежда Андреевна много пела в тот день, стремясь вложить в исполнение всю силу своего чувства. С огромным волнением рассказывала она о встрече с удивительным художником — певцом столь близких ей настроений. Мы вспомнили одну из самых музыкальных картин Нестерова — «Молчание», захотелось вновь увидеть ее, вслушаться в торжественное безмолвие северного пейзажа...

Прошло немного времени. Вечером 19 октября 1942 года должна была состояться тридцатиминутная радиопередача с участием Обуховой, а также широко известного альтиста Вадима Борисовского и только начинавшего тогда концертную деятельность пианиста Анатолия Ведерникова. В программу мы включили лирические произведения (Шопен, Чайковский, вальсы Есаулова и Грибоедова).

Надежда Андреевна предполагала исполнить несколько романсов Чайковского (среди них «Ночь» на стихи Ратгауза и серенаду «О, дитя»). Будучи редактором этой передачи, я чуть ли не за час до нее пришел в семнадцатую студию, откуда должна была идти трансляция. Обухову я увидел в слабо освещенном вестибюле, около дверей студии. Надежда Андреевна как будто укрылась в глубине дивана, вся в черном, какая-то странно оцепеневшая. Щеки ее пылали, лицо выражало крайнюю степень взволнованности. «Умер Нестеров», — сдержанно произнесла она. А потом спросила: «Смогу ли я петь, нужно ли петь?..» Она сказала мне тогда о глубоком чувстве к Нестерову, которое жило в ее сердце, пробужденное необыкновенным вниманием к ней со стороны больного художника...

Я старался подбодрить ее. «Вы должны петь! Ведь это будет для миллионов людей!» Пришел молчаливый, тоже какой-то особенно строгий Сахаров. Долго не могла Надежда Андреевна собраться с силами. Но в конце концов чувство долга победило. «Только, пожалуйста, вычеркните из программы "Серенаду"», — попросила она.

Передача началась. Помню искреннюю музыкальность Борисовского, исполнившего старинные вальсы, и строгое звучание Е-dur’ного этюда Шопена в передаче Ведерникова...

К микрофону подошла Обухова. Зазвучал ее божественный голос: «Появись же хоть на миг, о мой друг далекий...» Она не сдерживала слез.

Уже много времени спустя Надежда Андреевна показала мне акварель Нестерова. Художник написал ее в роли Марфы из «Хованщины». С опущенной головой, в темно-синем сарафане, с белым платком на голове, Марфа идет по лугу. Такая прекрасная, такая исконно русская, такая одинокая, непонятая...

БИБЛИОГРАФИЯ

Н. Грюнфельд

О классике латышской музыки

Начиная со второй половины прошлого века все более усиливается интернациональное значение русского музыкального искусства. Оно начинает заметно влиять на пути развития многих инонациональных музыкальных культур. Успех и распространение произведений русских композиторов за рубежом, обмен исполнительскими силами с Россией обогащают музыкальную жизнь Германии, Австрии, Франции, Италии, Англии и других стран. В орбиту благотворного влияния передовой, демократической, высокой по своему уровню русской музыкальной культуры вовлекаются также молодые нации, формирование которых проходило в рамках Российского государства. К ним принадлежит и латышская нация, в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века переживавшая начальный этап своей общественной и культурной консолидации — так называемый период «национального пробуждения». Тогда же жил и работал замечательный композитор и педагог Язеп Витол, творчество которого определялось общностью интересов латышской и русской музыкальных культур. В этой связи большой интерес представляют опубликованные па русском языке материалы о жизни и деятельности основоположника латышской профессиональной музыки.

Читая данную книгу, мы не только знакомимся с духовным миром и кругом интересов выдающегося латышского композитора. Перед нами раскрывается широкая картина музыкальной жизни дореволюционного Петербурга, проходит целая галерея портретов музыкантов конца XIX — начала XX столетия. Мы ощущаем волнующую атмосферу споров вокруг новаций позднего Скрябина, ранних произведений Прокофьева и Стравинского, вокруг новых тогда явлений зарубежного искусства — творчества Малера и Р. Штрауса, первых ростков атонализма у А. Шёнберга и т. п. В книгу включены написанные Витолом еще в тридцатых годах и впервые опубликованные на латышском языке в 1958 году «Воспоминания моей жизни»¹. Это ряд автобиографических этюдов без строгой хронологической последовательности. Написанные очень живо, они полны интересных штрихов, обрисовывающих жизнь Петербургской консерватории, многих ее руководителей. Так, восторгаясь артистическим гением А. Г. Рубинштейна, Витол подмечает его деспотизм, бесцеремонность в обращении с подчиненными, противоречия его человеческой натуры. Трагедию жизни великого пианиста Витол видит в его несбыточных мечтах о композиторском бессмертии; свою же пианистическую славу Рубинштейн считал «пустым дымом» (стр. 46). Заметной фигурой был К. Ю. Давыдов, знаменитый виолончелист, уроженец города Гольдингена, дружески пригревший молодого Витола. Набрасывая несколько колоритных штрихов к его портрету,

_________

«Я. Витол. Воспоминания. Статьи. Письма». Сост. А. Даркевич. Л., «Музыка», 1969, 336 стр., тир. 2650 экз.

¹ См.: «Latviešu mūzika». Под ред. Я. Витолиня. Рига, 1958.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

БИБЛИОГРАФИЯ

Н. Грюнфельд

О классике латышской музыки

Содержание