Выпуск № 9 (394) | 1971 - страница 60

черная тарелка репродуктора. И невольно отодвинулись мысли о войне, о всенародной трагедии. Пение Обуховой распространяло на всех свою могучую власть.

Когда передача окончилась, мы горячо благодарили Надежду Андреевну за проникновенное исполнение. К Обуховой вернулась привычная общительность. Отдыхая, она непринужденно расположилась в кресле под портретами К. Байсеитовой и И. Паторжинского, висевшими среди фотографий других популярных в то время певцов. Говорила Надежда Андреевна увлеченно, быстро, слегка растягивая гласные, четко артикулируя слоги.

Несмотря на суровость времени, а может быть и благодаря ему, многие радиослушатели откликнулись на выступления Обуховой в эфире — письма с выражением добрых чувств и пожеланий, с просьбами спеть еще приходили и с передовой и от жителей глубокого тыла. То было проявление любви народа к своей певице. Что пела Обухова в те дни? Романсы и песни Варламова, Булахова, Гурилева, Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Рахманинова, Глиэра, Ипполитова-Иванова, русские народные песни. Большинство произведений из репертуара Обуховой отличались напряженностью чувств, драматизмом переживаний. Нашим общим желанием было уравновесить эти настроения «нотой бодрости», призывом к мужеству и стойкости в тяжелых испытаниях. Надежда Андреевна с огромным вниманием и заботой относилась к выбору репертуара для своих радиоконцертов. Она часто звонила по телефону в редакцию и предлагала в уже уточненную программу десяти- либо пятнадцатиминутной передачи (три или четыре романса) внести какие-либо изменения, дополнить ее, переставить номера. Создался подлинно творческий контакт между певицей и редакцией, исключавший малейшую случайность, недоработку, небрежность. Выступления Обуховой у микрофона превращались в художественные события и по совершенству исполнения, и по значимости исполняемого. Это были рассказы-напоминания о силе духа, о красоте и душевном богатстве русской женщины — матери, жены, невесты, о родной природе...

Патриотическое значение выступлений Обуховой по радио в военные годы — неоценимо. Ныне мы склоняем головы перед высоким подвигом артистки, своим искусством дарившей радость бойцам, напоминавшей о великой душе России...

В тот же период Надежда Андреевна принимала участие в передачах симфонической музыки. Она пела в ансамбле с Большим симфоническим оркестром Радио под управлением Н. Голованова и А. Орлова. Особенно часто звучали сцена гадания и песня Марфы из «Хованщины» Мусоргского, ариозо Любаши из «Царской невесты» Римского-Корсакова, Хабанера и Сегидилья из «Кармен» Бизе, все три арии Далилы из «Самсона и Далилы» Сен-Санса. Симфоническим передачам предшествовали репетиции, проходившие нередко в зале Дома ученых. Обухова беспрекословно подчинялась строгому режиму репетиционной подготовки, которого придерживался Голованов. С Орловым бывало проще — он проводил обычно только один черновой прогон перед передачей...

Помню, как однажды Надежда Андреевна попросила редакцию познакомить ее с новыми сочинениями советских композиторов, в особенности с песнями. Ей хотелось уделить им самое серьезное внимание. Песенный репертуар Обуховой был широк и многогранен — от лирической «Ох ты, сердце» И. Дунаевского до драматических «Грустных ив» М. Блантера. С годами она стала любимой исполнительницей многих советских песен, так как умела не только правдиво выразить в них чувства своих современников, но и придать этим чувствам обобщенный характер. Звукозапись сохранила многие ее работы. Они всегда будут напоминать об артистке, не мыслившей своей творческой деятельности в отрыве от жизни.

*

Надежда Андреевна жила в доме Большого театра в Брюсовском переулке (ныне улица Неждановой) и обычно, направляясь в Дом звукозаписи, шла по улице Герцена мимо Никитских ворот и далее по Малой Никитской. Глядя на нее, вспоминались пушкинские строки:

А сама-то величава,
Выступает будто пава...

Часто доводилось нам встречаться на Малой Никитской. Завидев издали ее спокойную торжественную фигуру, я ускорял шаг, чтобы подойти к Надежде Андреевне и заговорить с ней. В то трудное время люди быстро сближались, стремились деятельно помогать друг другу, тянулись к искренним беседам. Так и Обухову соединяли с коллективом музыкальной редакции радио очень теплые, простые отношения. Самые разнообразные темы затрагивались во время наших бесед, не говоря уже о волнующих событиях дня, — искусство, театр, книги и почти всегда природа. Влюбленно говорила Надежда Андреевна о море, о его красках, о шуме волн. Вспоминала любимую Волгу и Касимов, где ей всегда особенно вольно дышалось. Разговоры неизменно заканчивались печальной нотой — огонь жестокой войны опалил и природу. Какая трагедия обрушилась на волжский край, на Крым! Однажды в начале июня 1943 года я пришел к ней домой в связи с подготовкой очередной передачи. Окно в одной из комнат ее квартиры на девятом этаже было распахнуто настежь. На подоконнике стояли вазы с сиренью. Масса цветов заслоняла вид из окна, но не закрывала широкой каймы синего неба. Я застал хозяйку дома сидящей в кресле у окна. Она наслаждалась благоуханием сирени, глядя на бесконечную синь неба. И потом, когда уже началась работа за инструментом, Надежда Андреевна то и дело подходила к сирени. Я не скрыл своего восхищения этим умением чувствовать прекрасное и самому создавать его вопреки невзгодам жизни. Надежда Андреевна призналась, что природа для нее источник высших радостей, целитель, родник вдохновенья. «Ведь у каждого свое заветное»,— промолвила она с каким-то смущением, как будто посторонний подглядел ее тайну.

Обухова хотела подготовить цикл передач, посвященный русской поэзии и музыке. Я дивился ее знаниям камерной литературы и одновременно творчества Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Тогда же я узнал, что один из предков певицы — поэт Е. Баратынский. На его тексты Глинкой написана элегия «Не искушай», столь часто звучавшая по радио в исполнении Обуховой. Пришел Сахаров. Мы заговорили с ним о Константине Николаевиче Игумнове, у которого оба учились в Московской консерватории в разные годы. Обухова участвовала в нашем разговоре — она любила искусство Константина Николаевича, его несравненное владение певучим фортепианным звуком, гибкость и тонкость его игры. Помнится, она говорила б трактовке Игумновым Второго концерта Рахманинова и заметила, что другие мастера играют этот концерт, быть может, с большей яркостью и силой звучания, но что-то, по ее мнению, самое важное в рахманиновском мелосе не выявляется ими с тем проникновением и поэтическим чувством, которые присущи Игумнову. Помню, как мы оба были удовлетворены, когда Надежда Андреевна заметила, что искусству нашего учителя чужда сентиментальность, вообще чувствительность и, наверное, поэтому с такой силой передает он медленные части сонат Бетховена... Услышав, что моим руководителем в классе камерного ансамбля консерватории был Александр Федорович Гедике, Обухова рассказала о своих занятиях с его отцом Федором Карловичем и не без юмора вспоминала свое старательное исполнение фортепианных экзерсисов, гамм, легких пьес. «Азы науки» учитель все же смог преподать «трудной ученице» (так называла себя сама Обухова). В результате певица умела тщательно ра-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание