ти), и в фильме, где песни Шута дополнены инструментальными импровизациями.

Причем Шостакович не стремится придать им национальную окраску. Если порой в них можно обнаружить отдаленное сходство с английскими comic songs (например, в первой песне), то это скорее сходство выразительных приемов (повторение одного звука — комическая скороговорка), нежели использование каких-то специфических черт английского фольклора.

Высказывания Шута у Шостаковича, как и у Шекспира, афористичны. Их даже трудно порой назвать песнями. Декламационность, насыщение мелодии выразительными речевыми интонациями позволяют воплотить всю сложность и противоречивость этого героя, за смехом и язвительными шутками которого скрывается подлинный трагизм. В них та двойственность, о которой хорошо сказал Козинцев: «Так как Шут искренне привязан к Лиру, то шутки его приобретают неожиданный поворот трагикомедии, улыбка превращается в гримасу скорби, веселье становится горечью... Ему хочется плакать, но глаз подмигивает и рот растягивается в привычную гримасу... Его жалость превращается в каламбуры, его горе плетется шутовской походкой»¹⁶.

Шут у Шостаковича не только иронически и зло комментирует происходящее, но и остро ощущает постепенное накаливание атмосферы. Его песни — своеобразный барометр; по мере роста драматического напряжения все острее выявляется в них обличительная нота. Уже во второй песне («Для дураков печальный день») обнаруживается внутреннее напряжение. Оно в интонационном обострении: мажор вдруг «дает трещину» — появляется VII низкая ступень, создающая выразительный эффект, усиливающийся тем, что она возникает в момент логической и высотной кульминации мелодии. В третьей песне («Вскормил кукушку воробей») тот же звук (es — VII пониженная ступень в F-dur’е) возникает в результате интенсивного мелодического нaрастания и, ярко подчеркнутый ритмически, «повисает», не разрешившись, гневно-трагическим восклицанием.

Трагедийное начало очевиднее всего проявляется в последней песне, где горечь уже не маскируется насмешкой. Тон высказывания абсолютно серьезен; и лишь в самом конце, словно спохватившись, Шут «выкидывает трюк»: вместо ожидаемого разрешения в тонику в мелодии происходит неожиданный скачок на нону вверх и столь же неожиданное разрешение VI ступени f-moll’я в терцию F-dur’a.

Но при всей яркой жанровой определенности песни Шута естественно вливаются в общий поток развития музыкального материала.

*

В музыке к «Королю Лиру» нет утешительного разрешения трагедийных коллизий. Если обычно у Шостаковича разгул злой воли, зверских инстинктов уравновешивается утверждением высокоэтических идеалов, то здесь зона положительных эмоций предельно сужена (завершающие фразы «Голоса правды»). Накал страстей не исчерпывает себя в «Буре»; напротив — обостренный напряженно-трагедийный тонус сохраняется до самого конца произведения. И не возвышенно-просветленные страницы и даже не «Похоронный марш», как в «Гамлете» (что вполне соответствовало бы шекспировской ремарке), венчают «Короля Лира». Повиснувшие без ответа трагические вопросы «Дудочки Шута» и самое экспрессивное выражение трагедийности в «Лире» — «Плач» завершают грандиозное действие. Но вывод этот ни в коей мере не пессимистичен. Смысл его хорошо раскрыт в словах виднейшего советского шекспироведа А. Аникста, словно обращенных не только к Шекспиру, но и к Шостаковичу: «Трагедии создаются не для утешения. Они возникают из сознания глубочайших противоречий жизни. Не примирить с ними, а осознать их хочет художник. И нас он ставит перед ними со всей беспощадностью, обнажая правду о страшных сторонах жизни. Нужно обладать великим мужеством, чтобы посмотреть этой правде в лицо так, как смотрел Шекспир. Не примирить с трагизмом жизни хотел он, а вызвать возмущение злом и несправедливостью, обрекающими людей на страдание»¹⁷.

_________

¹⁶ Статья Г. Козинцева в сб. «Король Лир» в Большом драматическом театре имени Горького». Указ. изд.

¹⁷ А. Аникст. Цит. статья, стр. 684.

К 60-ЛЕТИЮ Б. М. ЯРУСТОВСКОГО

В. Богданов-Березовский

Ученый, критик, музыкальный деятель

С первых лет Советской власти в нашей музыкальной среде обозначился тип деятеля особого склада — разностороннего по профессиональным интересам, соединяющего всю полноту творческой работы с устремленностью к широкой просветительской и пропагандистской деятельности, ставящего и решающего проблемы музыкального искусства в прямой связи с общекультурными и идеологическими задачами современности.

В начале двадцатых годов таких деятелей были еще единицы. Но именно они заложили основы советской музыкальной культуры — в творчестве, исполнительстве, массовом просветительстве, педагогике, научной работе. Достаточно привести имена Б. Асафьева, В. Щербачева, Н. Стрельникова (которых можно назвать «основоположниками» Музо Наркомпроса), Р. Глиэра, Н. Мясковского, М. Гнесина, Б. Яворского, А. Оссовского, М. Климова, А. Кастальского, А. Веприка.

Ко второй половине тридцатых годов число деятелей широкого профиля значительно возросло, они стали преобладающей частью нашей музыкальной среды. Именно тогда «дебютировал» в области музыковедения и Борис Михайлович Ярустовский.

Я впервые увидел и услышал его нeзадолго до Великой Отечественной войны, в мае 1941 года на оперной конференции ВТО. Там выступали с докладами М. Максакова, К. Кузнецов, П. Румянцев, Е. Берлянд. Точного заголовка сообщения Ярустовского я сейчас уже не помню, однако помню, что говорил он с горячей, заинтересованной интонацией, убежденно, поднимая вопросы музыкальной драматургии, нашей оперной постановочной и исполнительской практики, творчества советских композиторов. И когда впоследствии я познакомился с его первым капитальным трудом — книгой «Оперная драматургия Чайковского» (М., 1947), в памяти воскресло многое из слышанного на конференции, представшее теперь в «собранном» виде, в развитом изложении.

В первой книге Ярустовского привлекает прежде всего тесное сопряжение теоретического и эстетического аспектов исследования. За анализом — самым детализированным — отдельных технических приемов (в сферах гармонии, инструментовки, вокальных форм и дру-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

К 60-ЛЕТИЮ Б. М. ЯРУСТОВСКОГО

В. Богданов-Березовский

Ученый, критик, музыкальный деятель

Содержание