Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 18

вич задавал в ней тон и пользовался у всех нас особой симпатией. В высшей степени доброжелательный, всегда готовый придти на помощь каждому, кто нуждался в ней, живо интересующийся работами, творчеством и вообще делами своих товарищей, он был необыкновенно общительным человеком, охотно, с чрезвычайным вниманием прислушивался к критическим замечаниям и в то же время сам всегда и во всем оставался деликатнейшим советчиком, высказывал тонкие замечания, предлагал наилучшие решения.

Учащиеся-композиторы делились у нас на два противоположных лагеря. Одни фанатично верили в «академические правила» (из них вышли потом главным образом теоретики); другие — в поисках нового увлекались по преимуществу последними произведениями Скрябина, подлинного властителя дум тогдашней прогрессивной молодежи. Творчество же Прокофьева, в начале 10-х годов наметившего совершенно особый путь развития музыкального искусства, почти не признавалось в консерваторской среде, а Стравинского попросту еще не знали — слишком он был далек от петербургской художественной жизни.

Шапорин, одинаково чуждый как эстетике скрябинизма, так и новаторству Прокофьева, шел своей собственной, совершенно определенной творческой дорогой. Обычно ее определяют как «дорогу традиций». Это в общем правильное определение, и я только хочу еще раз подчеркнуть плодотворность такого искусства. Во времена моей юности, да и сейчас еще, распространено убеждение, будто основная задача каждого композитора «от мала до велика» (если только он не «эстрадник») сводится к постоянному произнесению все новых и новых «слов» в музыкальном искусстве. Практика показывает, однако, что история развивается не столь прямолинейно, а гораздо гибче и сложнее. Достаточно сказать, что творчество Рахманинова (в том числе и Второй фортепианный концерт) котировалось в пору увлечения Скрябиным как отсталое, академическое, даже эпигонское. Между тем его произведения выдержали испытание временем и прочно закрепились в нашей концертной жизни.

Шапорин также принадлежал к плеяде традиционалистов в самом лучшем и высшем смысле этого слова, ибо традиции для него — не мертвый груз на плечах истории, а животворный, неиссякаемый источник вдохновения. И следовал он им всю жизнь — будь то по-русски одухотворенные романсы или по-русски же величавые, эпические оперно-ораториальные полотна — не эклектично, а в высшей степени самобытно. С годами созрело его мастерство, расширились творческие замыслы, обогатились средства выразительности. Но что бы Шапорин ни делал, что бы он ни писал, он всегда и во всем оставался Шапориным. Такому традиционализму можно позавидовать и перед ним нужно поистине преклониться.

Страстно преданный жизни, искусству, человек богатырской силы духа и редкого личного обаяния — таким помнят Юрия Александровича все, кто с ним общался. Он был ярким, уже неповторимым в наше время представителем лучшего отряда старой русской интеллигенции, которой мы должны гордиться и память о которой, к сожалению, тускнеет. Пятидесятилетняя дружба моя с Юрием Александровичем только крепла с годами, и мне особенно тяжела потеря последнего товарища юных лет...

О. Гротеволь, Ю. Шапорин, В. Пик

Н. Шпиллер

МАСТЕР ПОЮЩЕЙ МУЗЫКИ

В день рождения Петра Ильича Чайковского — чудный майский день 1936 года — группа молодых артистов Большого театра, по сложившейся традиции, приехала в Клин. На торжественный концерт пришел незнакомый мне человек, который очень любезно со всеми нами перезнакомился. Это был Юрий Александрович Шапорин. За ужином он рассказал, что живет здесь в усадьбе Чайковского, в небольшом флигеле, где и нам приготовили ночлег (в те времена ночного поезда в Москву не было).

Композитор работал над оперой «Декабристы». Мы очень интересовались этой работой, которая уже тогда была в центре внимания музыкальной общественности, и упросили автора сесть за рояль.

Почти до рассвета Юрий Александрович играл отрывки из оперы, очень живо и образно рассказывал сюжет, объяснял построение либретто. Он показал нам почти всю первую картину, кое-что из «Петербургского бала», несколько эскизов к сцене на Сенатской площади.

Ранняя весна, концерт в кабинете Чайковского и задушевное музицирование талантливого композитора на долгие годы слились в неизгладимое, волнующее впечатление...

Вскоре мне предложили записать на пластинку один из трех пушкинских романсов Юрия Александровича — «Под небом голубым». Несмотря на то, что пластинка получилась достаточно удачной, этот выразительный, мелодически насыщенный романс почему-то не удержался в моем репертуаре. Зато «Заклинание» сопровождало всю мою концертную деятельность и принималось слушателями с неизменным успехом. В этом романсе, написанном на смерть дочери, композитор хотел запечатлеть прежде всего своеобразное настроение лирической скорби. Мною же музыка была воспринята как бурный протест, как поглощающий все силы призыв к уходящей навеки тени — «Ко мне, мой друг!..» От этого и темп значительно подвинулся, и фортепианная партия изменила свое мерное течение, приобретя характер острой пульсации, и кульминация обрисовалась более выпукло. Юрий Александрович принял мою трактовку, нашел даже, что романс благодаря ей выигрывает. Приглашая участвовать в своих творческих вечерах, он обычно просил в числе других произведений обязательно спеть «Заклинание».

Следующей моей «шапоринской работой» был цикл «Далекая юность» на стихи Блока, который я исполняла полностью. Это большое полотно, написанное сочными, широкими мазками, где голосу предоставлены неограниченные возможности. Тут и легкая грусть, и глубокая, светлая лирика, и философский драматизм, навеянный мыслью о неотвратимости «зимних дней» жизни, и поэтическая радость волнующих встреч.

Во время подготовки цикла к исполнению мы часто встречались с Юрием Александровичем. Сложная фортепианная партия требовала большой точности интерпретации. Над этим очень много работал автор совместно с Семеном Климентьевичем Стучевским, который крайне бережно относился к его указаниям. В результате все мы достигли творческого взаимопонимания. Потому и наше исполнение приобрело художественную завершенность и совпало с тем, что задумал композитор.

Вспоминая годы общения с Юрием Александровичем, трудно представить себе, что такой живой, веселый, остроумный человек в своем творчестве раскрывался как глубокий лирик, сосредоточенно «всматривавшийся» в глубь своих чувств, психологических ощущений и размышлений. На занятиях он бывал шумным, темперамент-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

О. Гротеволь, Ю. Шапорин, В. Пик

Н. Шпиллер

МАСТЕР ПОЮЩЕЙ МУЗЫКИ

Содержание