Выпуск № 7 (344) | 1967 - страница 17

ко тот, тихо просидев целый урок в своем углу, и сам уже понимал всю неправомерность своих посягательств. И самое замечательное: такой человек уходил после беседы с чувством удовлетворения и с обещанием сообщить Юрию Александровичу о своей дальнейшей судьбе. Высокая человечность и необъятная широта большого доброго сердца Шапорина поневоле заставляли быть чище душою, возвышенней тех, кто с ним общался. Для студентов уроки с ним становились не только школою профессионального мастерства, но и школою жизни, школою мудрости, которую он, сам того порой не замечая, щедро рассыпал вокруг себя. Не будет преувеличением сказать, что по отношению к нам, своим ученикам, он был самым близким другом, по-отечески вникал в наши дела и невзгоды, готовый оказать любую помощь, пожурить за «неправое» дело и установить справедливость. Таким он был, таким он навсегда останется запечатленным в наших, проникнутых сыновней любовью сердцах.

Все эти редкостные черты его натуры, его уникального педагогического дара объясняют то обилие талантов, «хороших и разных», которые вышли из горнила его творческой школы-лаборатории.

Евгений Светланов и Родион Щедрин, Газиза Жубанова и Андрей Волконский, Александр Флярковский и Рустем Яхин. Сколь непохожие один на другого самобытные и яркие дарования, какие сложные и своеобразные пути развития и становления! И не удивительно, что большинство композиторов, вышедших из класса Ю. А. Шапорина, объединяет любовь к музыке и ко всему прекрасному, острая заинтересованность в судьбах отечественного искусства и та особая объективность в восприятии всего нового и прогрессивного, что было так характерно для принципиальных взглядов самого Юрия Александровича.

Друг Горького и А. Толстого, близко знавший Блока и Глазунова, неразрывно спаянный со своими великими предшественниками, он был, образно выражаясь, тем «мостом» между последними поколениями дореволюционной русской и новыми поколениями послереволюционной советской культуры, по которому осуществлялась незримая, но исключительно прочная связь глубоких национальных традиций с новыми тенденциями и веяниями молодого социалистического музыкального искусства.

Удивительная последовательность и ясность гражданской и творческой позиций, их редчайшее и бескомпромиссное «совпадение» на протяжении почти шестидесятилетнего служения отечественной музыке — какой поистине замечательный и волнующий пример для каждого настоящего художника-патриота!

Ю. Тюлин

ТОВАРИЩ ЮНЫХ ЛЕТ

О Юрии Александровиче Шапорине написано уже много, его произведения и человеческий облик хорошо знакомы музыкантам. Мне остается добавить лишь несколько штрихов в обрисовке его необычайно колоритной фигуры, рассказать о молодом Шапорине, о времени нашей совместной учебы в Петербургской консерватории.

Я познакомился с ним осенью 1913 года в классе контрапункта проф. Н. Соколова, и с тех пор три года мы просидели, можно сказать, на одной скамье. Занятый еще и учебой в университете, и частными уроками для заработка, я почти не имел возможности встречаться со своими товарищами дома, но общение с Юрием Александровичем, совместное музицирование, беседы с ним, его неисчерпаемые красочные рассказы, всегда отмеченные своеобразным видением жизни и добродушным юмором, — все это запало в душу и оставило неизгладимый след на всю жизнь.

Композиторское отделение в то время было очень многочисленным. На нем занимались не только «настоящие» композиторы, но и будущие теоретики — или по призванию (их было мало), или по необходимости — то есть такие, которым не под силу оказалось композиторское поприще. Учились с нами и дирижеры, и желающие освоить теоретические дисциплины пианисты. Мы проходили полный курс композиции, вплоть до обязательного написания «дипломной» фортепианной сонаты. Естественно, что художественные достоинства этой музыки обычно отличались скромностью, но все должны были приобрести приличную, по тогдашним академическим воззрениям, композиторскую технику, и это являлось весьма положительной стороной профессионального музыкального образования. Тех, кто обнаруживал несомненное композиторское дарование, оставляли еще на двухлетний курс «практического сочинения», но этой привилегией в то время мало кто пользовался.

Ученики композиторского отделения (тогда консерваторцы еще не назывались студентами) вращались только в собственном узком кругу — широкой общественной среды, как сейчас, в дореволюционной консерватории не было и в помине.

Шапорин сразу заметно выделился. Он был старше других по возрасту, уже успел окончить университет и обладал большой общей культурой — начитанностью, широким кругозором. Его крупное композиторское дарование было очевидным.

...с Ю. Тюлиным

Очевидным и сразу понятным был и его человеческий характер — непреклонный и мягкий одновременно. Не бросая демонстративного вызова консерваторской рутине, как это делали многие другие ищущие молодые композиторы, он и не стремился к ней приспособиться, никогда не шел на компромиссы с самим собой, все делал от души, искренно, тепло.

Уже в молодости сложилось музыкальное письмо Шапорина и уже в молодости оно отличалось мелодическим богатством, гармонической насыщенностью, изобретательностью фактуры; никогда не было никакого намека на упрощенчество. Возникало впечатление, что он обладал своей врожденной, точнее говоря, ранее самостоятельно благоприобретенной техникой, которая развивалась у него и не академически, и не новаторски, но как-то по-своему. Может быть, это давало ему особую «свободу обращения» с материалом даже в чисто технологических заданиях. Хорошие фуги по всем консерваторским правилам писали многие, и не только композиторы, но и теоретики, и некоторые из них достигали даже изрядной «академической виртуозности», высоко ценимой педагогами. Но Шапорин писал эти фуги по-шапорински — как полифонические сочинения, явно русские по складу (в этом уже сказались плодотворные традиции, воспринятые им от кучкистов, и прежде всего от Бородина, особая близость к которому сохранилась в творчестве композитора до конца его жизни). Надо сказать, что такое выполнение учебных заданий далеко не всегда соответствовало обычным вузовским требованиям, но зато это была музыка, а не обычные упражнения по контрапункту, хотя бы и свободного стиля.

Вполне определившись как художник и даже получив в консерватории известное признание, Шапорин весьма скромно оценивал свои творческие возможности, не возлагая особенных надежд на композиторскую профессию. Мне вспоминается, как испуганно он реагировал на высказанную мною мысль о его будущей деятельности профессионального художника, когда в разговоре я случайно затронул этот вопрос. Тогда были совсем другие перспективы и условия для композиторской деятельности, чем в наше время, и Юрий Александрович полагал, что просто станет где-нибудь «служить» по своей специальности юриста или преподавать теоретические музыкальные предметы, а творчеством заниматься лишь исподволь. Но уже было ясно всем (кроме него самого), что Шапорину предстоит большое будущее, и сама жизнь его после революции сложилась так, как он не смел и мечтать...

В небольшой группе учеников Соколова царила товарищеская атмосфера. Юрий Александро-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ю. Тюлин

ТОВАРИЩ ЮНЫХ ЛЕТ

...с Ю. Тюлиным

Содержание