Выпуск № 6 (427) | 1974 - страница 35

самых трудных для исполнения — Нестеренко справился блестяще. Собственно говоря, слово «справился», подразумевающее наличие какой-то борьбы и победы, в данном случае неуместно. Никакого преодоления трудностей не было. Певец покорил слушателей кантиленой, красивым и наполненным, мягким и теплым тембром. В произведении, прозвучавшем mezzo voce, особенно ярко проявилось мастерское владение дыханием: протяженные фразы пелись эластично и свободно. Словом, вокальная техника певца без малейших шероховатостей «работала на музыку». Сходное впечатление произвел и замечательно исполненный во втором отделении романс Бородина «Для берегов отчизны дальной».

Как известно, один из важнейших критериев мастерства любого музыканта — качество фразировки. Именно в этой области певцы подчас уступают инструменталистам. Логику музыкального и художественного развития постоянно нарушают fermati на верхних нотах, в местах, не предусмотренных автором, дыхание, разрывающее фразу, многочисленные glissandi и portamenti и, наконец, не всегда ясные слабые доли такта и разрешения, «торчащие» во все стороны, как острые локти. То, что для любого инструменталиста — азбука (опора на сильные доли такта и вуалирование слабых), для многих певцов — камень преткновения.

Нестеренко, к счастью, не присуще большинство из перечисленных недостатков, но даже у него иногда проскальзывают слова как бы с двумя ударениями: «У сердца есть крйлья в мечтательный мир», что лишний раз подтверждает необходимость как можно внимательнее работать над фразой.

В концерте прозвучало пять оперных арий, и все они относились «к высшей категории трудности». Две из них — Руслана и Игоря — - лирико-героические, а три — Фарлафа, Галицкого и Кончака — характерные. Такое соседство еще больше осложняло задачу исполнителя. Только истинный мастер может позволить себе спеть Рондо Фарлафа в головокружительном, искрометном темпе, и сразу же, не боясь «сбить дыхание», арию Руслана со второй частью — «Дай, Перун, булатный меч мне по руке». Но кульминацией концерта стал финал второго отделения, где в конце сложнейшей программы прозвучали песня Галицкого, исполненная увлеченно и лихо, с широтой и удалью, ария князя Игоря, которую Нестеренко трактует как трагический монолог, демонстрируя незаурядную актерскую выразительность, и острохарактерная, доходящая в интерпретации певца до гротеска ария Кончака. Если уж мы заговорили об актерском таланте Нестеренко, о его мастерстве перевоплощения, невозможно не вспомнить и «Старого капрала» Даргомыжского, спетого на «бис». Такого совершенного исполнения этого произведения мне никогда не приходилось слышать: необыкновенно точно было здесь соблюдено равновесие трогательности с суровостью, теплоты с мужеством.

Партию фортепиано исполнил Евгений Шендерович — один йз «флагманов» нашей концертмейстерской «эскадры». В данном концерте он подтвердил свой высочайший класс как инструменталист и ансамблист. Лишь в Рондо Фарлафа дуэт певца и пианиста не был идеальным. Трудно судить, чья в том вина, но создалось впечатление, что очень быстрый темп, взятый Нестеренко, оказался для его партнера несколько неожиданным. Программу концерта можно было бы озаглавить «Воспоминания об Италии»: в ней прозвучали арии из тех опер, в которых Нестеренко с большим успехом выступил во время прошлогодних гастролей Большого театра на знаменитой сцене La Scala, и романсы, в большинстве своем пронизанные итальянскими образами. Что ж, задумана была программа тонко и интересно, а воплощена с незаурядным мастерством.

*

Выходя из Большого зала консерватории 26 января, я услышал оброненную кем-то восторженную фразу: «Вот так бы почаще отдыхать!» Думается, глагол «отдыхать» в данном случае был выбран неудачно, он никак не монтируется с творчеством’ Александра Ведерникова. Его искусство волнует, будоражит, подчас артист достигает таких трагедийных высот, которые надолго остаются в нашей памяти. Для меня в том концерте были две вершины, два пика: «Предсмертная песня Дон-Кихота» Ибера в первом отделении и «Сцена сумасшествия» из «Русалки» Даргомыжского во втором. Какое необыкновенное pianissimo нашел Ведерников для иберовской песни! Почти без crescendo, ровно от начала до конца пел его Дон-Кихот, словно обволакивая слушателей печальной и тихой мелодией. При этом исполнителю ни в чем не изменило замечательное чувство меры: грусть была смешана со светом, скорбь с надеждой, и казалось, что только так и могут звучать последние слова великого мечтателя и поборника справедливости. Зал сидел, как завороженный; сосредоточенность аудитории была настолько глубокой, что становилось понятным выражение «слушать, затаив дыхание». А в сцене из «Русалки» эмоционально-художественный эффект достигался резкой сменой красок. Слово, которое многим вокалистам «мешает», — верный союзник Ведерникова; оно" у него необыкновенно емко и красочно, звучит по-оперному крупно и хлестко. Достойным партнером Ведерникова показал себя в этой сиене солист Московской филармонии Константин Лисовский. Сдержанный, благородный Князь и стихийный, необузданный, трагичный и жалкий в своем безумии Мельник, сойдясь в дуэтной сцене, постепенно нагнетали драматизм. И в то время как один персонаж все больше нравственно сжимался, как бы уменьшаясь в размере под тяжестью «улик», другой обретал все большую мощь и силу. Поистине, чудился широкий размах крыльев у Мельника-ворона за спиной, когда он пел:

Вдруг сильные крылья ко мне приросли! Невольно меня на лету удержали.

И как контрастно, с какой-то щемящей, надрывающей душу тоской прозвучал другой эпизод:

Да, стар и шаловлив я стал, За мной смотреть не худо: И день и ночь в лесах дремучих Я, как дикий зверь, брожу один.

...Словом, многие грани таланта Ведерникова проявились в этой сцене. Серьезно, глубоко, сосредоточенно были исполнены в начале концерта в сопровождении органа два произведения старых итальянских авторов: «Монолог времени» Кавальери и ария из оперы «Ариадна» Монтеверди. Строгость и классичность музыки певец почувствовал и передал очень точно. Ансамбль голоса с органом был безупречным (имеется в виду не только идеальное совпадение «во времени», но ансамбль в более высоком смысле — как стилевое и духовное слияние замыслов).

Менее убедительной показалась трактовка Ведерниковым романсов Брамса. Объемная, а порой даже несколько «размашистая» манера подачи слова — козырь этого артиста в оперной музыке, но в строгих и тонких песнях Брамса то же свойство делает исполнение несколько громоздким. К тому же, кажется сомнительным применение к немецкой музыке XIX века таких исполнительских приемов, как portamento и attacca звука снизу, как бы «подъезд» к первой ноте музыкальной фразы. Индивидуальность Ведерникова настолько ярка, самобытна, что ему иногда бывает тесно в заданных рамках, и темперамент его, причем не внешний, а глубинный, подспудный, перехлестывает через край.

Мне уже приходилось писать о правах и обязанностях артиста по отношению к исполняемой музыке и ее автору и приводить слова С. Рихтера и А. Чикколини, призывающих «не моделировать композиторов прошлого по образу мышления и чувств нашей эпохи», считающих, что «нарочитое проявление личности исполнителя придает музыке тривиальность» и что «исполнитель должен становиться вместилищем, принимающим форму мыслей и чувств композитора» *. Совершенно очевидно, что такой мастер, такая художественная личность, как Александр Ведерников, интерпретирует произведения в соответствии со своей вокально-исполнительской эстетикой, но также очевидно, что сочинения различных авторов и эпох имеют свои стилевые особенности, и с этим необходимо считаться. Очень хорошо были спеты в концерте романсы Даргомыжского и Рахманинова, особенно «Письмо к Станиславскому». Весьма редкий у русских композиторов жанр музыкальных писем (они есть еше у Калинникова и С. Прокофьева) фактически не имеет исполнительских традиций. Ведерникову удалось точно почувствовать и передать и декламационный стиль произведения, его объективность, и теплоту, и искренность, с которыми относится автор приветствия к Станиславскому. Сверх программы прозвучали романсы Г. Свиридова «Робин» и «Как яблочко румян», давно как бы слившиеся в нашем представлении с обликом Ведерниковапевца, ставшие исполнительской классикой, эталоном.

1 См.: С. Яковенко. ветская музыка». 1964, Ня 10.

Волнующие проблемы.

«Со'

Счастлив артист, для которого пишет большинство своих вокальных произведений Свиридов. Счастлив композитор, нашедший в лице замечательного нашего певца Ведерникова верного соратника, талантливого и умного интерпретатора своих сочинений. Хочется сказать самые лестные слова в адрес Натальи Гуреевой, партнерши Александра Ведерникова, органистки и пианистки. Она провела концерт с недюжинным пианистическим размахом и темпераментом. Рояль звучал ярко и полнокровно, но все краски были подчинены интересам музыки и ансамбля.

Известно, как высоко ценил К. С. Станиславский певческий тембр. Работая в оперной студии, он внушал своим ученикам, что тембр — их верный союзник, помогающий донести до слушателя музыкальные и смысловые идеи. Эта мысль великого режиссера нашла свое подтверждение на концерте Марка Решетина (25 января, Малый зал консерватории). Благородный, мягкий, как бы несколько притемненный, но в то же время достаточно летучий тембр голоса Решетина — большое богатство певца. В его искусстве подкупают, прежде всего, высокая культура звука,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание