Выпуск № 6 (427) | 1974 - страница 72

X. Б. Я не ошибусь, предположив, что Ваш исполнительский стиль непосредственно отражает Ваше преклонение перед Бахом и Ваш опыт его интерпретации? Г. Г. Безусловно, не ошибетесь. Бах стал для меня импульсом к занятиям музыкой. Бах оказал влияние на все мое музыкальное мышление. Быть может, порой я захожу слишком далеко в своем стремлении играть все, как — Баха...

О Рихарде Штраусе

X. Б. Меня радует, что Штрауса Вы любите не менее сильно, чем Баха, Бетховена или Шёнберга. Г. Г. Не могу понять, почему одно должно непременно исключать другое. Неужели надо быть заядлым доктринером во взглядах на музыку начала века? Лично мне в первую очередь импонирует мужество Штрауса. Не мужество к ниспровержению традиций, а напротив — мужество к сохранению и продолжению их. X. Б. Я тоже очень люблю Штрауса, однако находятся критические голоса, утверждающие будто в его музыке отсутствует развитие. Г. Г. Но это, в конечном счете, вопрос индивидуального стиля автора. X. Б. Этот стиль постоянно впадает в столь типичный для Штрауса экстаз. Г. Г. Да, Штраус, несомненно, так же легко продуцировал экстаз, как его коллега Франц Шмидт — глубокомыслие. Хотел ли того Штраус или нет, но его музыка всегда звучит экстатично. Удивительно, что этот буржуа, уж конечно, не отвергавший земных наслаждений, мог сочинять экстатическую, колдовскую музыку неземной красоты. Я называю штраусовский экстаз поверхностным только потому, что он, по всей видимости, был легко подвластен композитору. Слушая музыку такого калибра, хочется представить себе ее творца неким Прометеем бетховенского типа. Но со Штраусом дело обстоит совсем иначе. Ему не приходилось пробиваться к экстазу. Просто экстаз наступал в тот миг, когда Штраус начинал писать ноты. X. Б. Не кажется ли Вам, что сравнительная несложность подражания экстатическому стилю Штрауса говорит о том, что Штраус все же не был ни оригинален, ни велик? Г. Г. В этом я не уверен. Нетрудно, в конце концов, подражать и другим, несомненно великим композиторам, например Моцарту. Невозможно, конечно, имитировать Баха; он слишком сложен. Трудно в этом смысле и с Бетховеном, у которого такую важную роль играет процесс отбора: он писал набросок за наброском, постоянно внося исправления. Другое дело — невероятно плодовитый Штраус. Создать пародию на Штрауса, конечно, можно, но в том-то и вся штука, что ни один человек, и уж во всяком случае не я, не может сесть за рояль и сфабриковать полноценного Штрауса. Можно имитировать манерность Штрауса. Но у Штрауса-то экстаз ведь подлинный, несмотря на легкость, с которой композитор его достигал.

138

X. Б. Я думаю, что прежде всего Вас чарует штраусовская гармония... Г. Г. Да, потому что она — ключ к постижению его неповторимости. Штраус отнюдь не был революционером, хотя на рубеже века его считали таковым. Хотя его музыка и поражала современников смелостью звукосочетаний, определяющим для нее всегда оставалось настойчивое тяготение к тональности. Штраус осознавал опасности необузданно экспрессивного гармонического стиля и находил уйму выходов из «катастрофических» гармонических ситуаций. Мне иногда даже кажется, что Штраус с гордостью указывает на то, сколькими тональными «спасательными кругами» он, Штраус, располагает, чтобы вытащить погибающих из трясины послевагнеровской гармонии. В этом, собственно, и состояла его миссиями одновременно в этом — причина неприязненного отношения к его творчеству нынешней музыкальной элиты, создавшей образ «старого колпака Штрауса», который не был в состоянии придумать что-либо новое. Да, Штраус не слишком жаловал «авангард», но ведь именно он устроил кафедру Шёнбергу и стипендию Варезу. Несомненно, это был тип fin de siecle, с неприязнью взиравший на раздробленный мир и видевший цель своей жизни в том, чтобы опровергать мнимые заблуждения молодого поколения. Но на нашу оценку его музыки это влиять не должно. Наслаждаться этой музыкой — не значит обязательно трактовать ее автора как неприкосновенную, стоящую вне всякой критики историческую фигуру. X. Б. Считаете ли Вы, что в последних сочинениях Штрауса появилось нечто существенно новое? Г. Г. Поздние сочинения Штрауса получили сравнительно хорошую оценку прессы, подобно тому, как это было с «Фальстафом» и «Отелло» Верди, Я нахожу последние сочинения Штрауса действительно прекрасными, но не могу сказать, что они нравятся мне больше, чем многое, ныне забытое, из раннего и среднего периодов. Особенно мне нравится цикл «Четыре последние песни» и среди них в первую очередь — «На закате» («Im Abendrot»). Меня чарует обаяние смирения, излучаемое этой музыкой. Это завещание мастера, овладевшего тончайшими секретами своего искусства. Высшее мастерство позволило ему даже пренебречь прежним, проверенным опытом.

X. Б. Уже известным и все же неожиданным? Г. Г. Именно так. В меньшей степени в песенном цикле, в большей — в опере «Каприччио» и в некоторых других поздних сочинениях мы ощущаем, так сказать, обожествление музыкального языка. Это — удел гениев. X. Б. Вы хотите сказать, что он нашел путь к высшей простоте? Что последний период творчества Штрауса столь же ' значителен, как и у Бетховена?

Г. Г. Нет, здесь не может быть сравнения ни в качественном, ни в количественном отношении. Идеалы Штрауса — совсем иные, нежели бегховенские. Но есть и общее в позднейшем творчестве обоих композиторов: просветление, осеннее, предсмертное озарение. Перевела с немецкого Н. Кравец

...g Паулем Бадурой-Скодой

Австрийский пианист Пауль Бадура-Скола хорошо известен у нас не только как тонкий исполнитель, но и как музыкальный ученый (в 1972 году в издательстве «Музыка» вышел перевод книги «Интерпретация Моцарта», написанной им вместе с женой, Евой Бадурой-Скодой). Известен он нашим слушателям и по граммофонным записям — недавно фирма «Мелодия» выпустила пластинку с исполнением двух сонат Бетховена и, кроме того, две пластинки, на которых записаны скрипичные сонаты Моцарта в исполнении Давида Ойстраха и Пауля Бадуры-Скоды. Предлагаемая беседа Н. Копчевского с П. Бадурой-Скодой состоялась во время гастролей пианиста в нашей стране в апреле 1973 гола, когда он выступал не только с сольной, но и с ансамблевой (вместе с Давидом Ойстрахом) программой.

Н. К. Расскажите, как Вы стали музыкантом. П. Б. -С. Я начал заниматься музыкой в шестилетнем возрасте. Но только в 16 лет я принял решение избрать музыку в качестве профессии, до этого я мечтал о карьере инженера. Наиболее сильными музыкальными впечатлениями юношества я обязан Вильгельму Фуртвенглеру, пианистам Эдвину Фишеру, Эмилю фон Зауэру и Альфреду Корто. : Моей учительницей была профессор Виола Терн, которая Происходит из старейшей австрийской музыкальной семьи. Ее дед, директор Будапештской консерваторий, был дружен с Листом. Фрау 1ерн, которая и сейчас в свои 84 года находится в полном здравии и до Сих пор еще учит детей, была лично знакома со мно"гИми' крупными музыкантами, в том числе с Лешетицки~м, Малером, Шенбергом. Н. К. Вы завершили музыкальное образование у выдающегося швейцарского пианиста Эдвина Фишера и работали под его руководством в качестве ассистента. 'К'акие особенности личности Эдвина Фишера и его метода преподавания оказали решающее воздействие на формирование Вас как музыканта? П. Б. -С. Это был человек необычайный, буквально излучающий доброту. С ним не покидало ощущение какого-то родства душ, сердечной теплоты (похожее ощущение возникает у меня теперь при общении с Давидом Ойстрахом). Подобно Ойстраху, Фишер также был •прекрасным исполнителем, педагогом и дирижером. Основным принципом его преподавания было требование, чтобы пианист не замыкался в своем инструменте. На занятиях он приводил аналогии с образами самых разных искусств — живописи, скульптуры и, особенно, поэзии. Фишер досконально знал всю литературу Lied — песни Шуберта, Шумана и многих других композиторов, и часто указывал на их родство с фортепианной музыкой. Вспоминаются его занятия, посвящен

ные Симфоническим этюдам Шумана. Во второй вариации молодые пианисты нередко выделяют только

верхний голос, а в качестве ритмической основы берут длительность четверти. Фишер обращал внимание на шумановскую запись и наглядно показывал, что вся трепетность создается выделением пульсирующих триолей шестнадцатых. «Это же весна, пробуждение жизни», — говорил он и приводил параллели из «Весенней нсчи» (цикл «Круг песен» на слова И. Эйхендорфа).

Фишер был убежден, что все музыкальные достижения должны соотноситься с человеческими ценностями. «Большой музыкант это прежде всего личность. В нем должна быть большая внутренняя правда — ведь в исполнении не может быть воплощено то, что отсутствует в самом исполнителе», — не уставал повторять он на уроках. Я тоже провожу эти идеи в моих книгах и стараюсь сделать так, чтобы и мои ученики прониклись ими. Н. К. Какие еще пианисты, помимо Эдвина Фишера, повлияли на Ваше становление? П. Б.-С. Очень многие. В первую очередь, Вальтер Гизекинг, Дину Липатти. Кроме того, нужно упомянуть еще обоих Вильгельмов — Кемпфа и Бакхауза. Из советских пианистов, конечно, Святослав Рихтер, Эмиль Гилельс, менее известные у нас Яков Зак и Владимир Софроницкий (последний, разумеется, в записи). Из русско-американских пианистов — Владимир Горовиц.

139

Интервью

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание