Выпуск № 4 (377) | 1970 - страница 70

этим бились их сердца, — что, защищая Республику, они отстаивают идеи, которым отдал свою жизнь вождь мирового пролетариата. Ленин, наш невидимый друг, был с нами — в наших радостях и поражениях, в наших боях и надеждах. В героическом Мадриде моей юности на улицах, разрушенных вражеской артиллерией, можно было всюду прочесть: «Мы победим, как победили моряки Кронштадта», «Коммунистическая партия Советского Союза с нами и помогает нам», «Ленин победил, и мы победим». Имя Ленина давало нам уверенность, что мы сражаемся за нечто большое, достойное нашей защиты и борьбы, что у нас есть наследство, которое нельзя ни в коем случае отдать врагу. В минуты упадка духа, когда отчаяние, как ворон, било своими черными крылами над нашими бойцами, когда горькое сомнение в победе правого дела наваливалось на нас всей своей тяжестью, память о ленинской твердости и несгибаемой воле в трудные минуты его жизни придавала нам уверенность. Мы убеждались, что не может быть проигранных революционных боев, если уметь извлекать из них уроки.

В благородном образе Ленина я как композитор нашел источник вдохновения. То, что я создал, — лишь крохи. Но, так же как капля воды отражает необъятное небо, так и моя музыка — капля в океане великих гуманистических идей коммунизма. Мое творчество для меня — акт верности священным принципам марксизма-ленинизма. Я прожил трудную и неспокойную жизнь, как и все те, перед кем война, поражение, преследования и предательство закрыли двери консерваторий и школ и широко открыли двери тюрем, дороги изгнания. Мог ли я отделить жизнь мою от искусства моего? Какой трусостью, какими жалкими отговорками мог бы я оправдать перед собственной совестью подобное дезертирство? Я не умею раздваиваться, у меня только одна совесть, которая принадлежит одновременно сыну побежденной Испанской республики, скромному музыканту и пылкому коммунисту. Пусть никто не ждет от меня большего — но и меньшего пусть не ждет. И вполне понятно, что музыка для меня не легкокрылая птица, которая во имя «чистого», «вечного» и «прекрасного» исчезает в небесах абстрактного. Нет, нужно, чтобы музыка шла по земле, потому что именно на земле люди возводят прекрасные и вечные здания. Я хочу, чтобы музыка стала инструментом, средством преобразования мира, — ведь мир, как и глина, формуется так или иначе в зависимости от умелости человеческих рук. И в некие сокровенные моменты, когда наша совесть полностью раскрывается и ведет с нами тайный и искренний разговор о главном, я слышу голос, вопрошающий изнутри моего существа: — Для чего ты пишешь? — Для того, чтобы помочь уверовать, — отвечаю я. — Для кого ты пишешь? — Для тех, кто знает, что такое гнет любой несправедливости, и хочет навсегда стереть ее с лица земли, — отвечаю я.

*

Когда эти строчки будут опубликованы, уже настанет (или исполнится) 100-летие со дня рождения Ленина. Из самых отдаленных уголков планеты — из раскаленной Кубы и далекой Бразилии, из строгой Англии и героического Вьетнама, из нежной Италии и великодушной Франции, из сказочной Японии и тысячелетней Индии, из легендарного Египта, — изо всех уголков земли взоры и сердца людей устремятся к Мавзолею, где вечным сном спит Учитель. Но я охотнее всего представляю его себе в его скромной квартире в Кремле, почти в полутьме, при неясном освещении намечающим грандиознейший план электрификации, который выведет Россию из мглы во свет. Я вижу его в Смольном, перед Военно-Революционным Комитетом, руководящим грандиозной битвой еще небывалой в мире армии пролетариата, преобразующей лицо земли.

И вечная слава Ленину!

И пусть над всей землей в 100-летие со дня его рождения поднимется, как невиданная радуга, волна света — он пролил его на землю!

И пусть могучая песня увековечит память того, кто дал миру надежду!

Рональд Стивенсон

(Великобритания)

Ленин умер в 1924 году за четыре года до того, как я родился. Но с его плодотворными созидательными идеями я встретился еще в детстве, сам того не подозревая. Это произошло благодаря моим родителям — рабочим из Ланкашира (север Англии). Моя мать была ткачихой, а отец — кочегаром на паровозе. Мне приходилось бывать на огромной хлопчатобумажной фабрике и в железнодорожном депо. Только много лет спустя, читая книги о Ленине, рассматривая фотографии (на одной из них была запечатлена забастовка путиловских рабочих в 1905 году, а на другой — локомотив, на котором Ленин приехал из Финляндии в Петроград в апреле 1917 года для непосредственной подготовки Октябрьской революции), я понял, что и на фабрике у матери, и в депо у отца я впервые встретился с идеями Ленина. Ибо Ленин всегда там, где рабочие борются.

Мой отец, шотландец по происхождению, любил петь народные песни на стихи Роберта Бёрнса и Томаса Мура. Мать и мой старший брат (плотник), а также товарищи отца, собиравшиеся у нас в воскресный день, подпевали ему. Я, уже тогда начавший заниматься музыкой, аккомпанировал им. А затем они говорили о социализме, иногда читали отрывки из брошюр, печатавшихся в серии «Маленькая ленинская библиотека». Эти беседы велись очень серьезно: то было время гражданской войны в Испании, время, когда поднимал голову нацизм. В те темные дни имя Ленина означало надежду. Как радовались британские рабочие, когда Советская Армия гнала нацистские орды от Москвы до Берлина!

После войны я стал студентом классов композиции и фортепиано в Манчестерском королевском музыкальном колледже. Мое обучение сильно отличалось от того непосредственного музицирования, в котором я принимал участие, живя в родительском доме. Здесь я сидел за фортепиано и пытался выяснить, какие комбинации звуков создают наиболее оглушительные диссонансы. Тогда мне казалось, что это умно. Наставники поощряли мои опыты. Особое внимание уделялось технике, а не содержанию, методу, а не смыслу. Безусловно, нужно экспериментировать, иначе поле восприятия никогда не расширится. Однако, как сказал Че Гевара, «мы можем, конечно, попытаться так привить вяз, чтобы он начал плодоносить грушами; лучше, однако, будет, если для этой цели мы станем выращивать грушевые деревья».

Когда я окончил колледж и пошел работать, неписанные заповеди моего отца все сильнее сказывались в моей жизни. Выразительность моих сочинений становилась все более непосредственной, открытой. В то время я ничего не знал о социалистическом реализме; когда впоследствии я прочитал о нем, я понял, что, сам того не ведая, писал музыку именно в его «ключе».

Большое влияние в юности оказал на меня итальянский композитор Ферруччио Бузони. Я радовался, когда узнал из его биографии, написанной профессором Дентом, что в молодые годы Бузони произносил на улицах Лейпцига речи о марксизме перед немецкими рабочими. Хотя в эстетике Бузони мы найдем и буржуазные черты, есть в ней, по моему мнению, и нечто близкое нашему пониманию искусства.

Другим человеком, воздействовавшим на мое творчество, был ученик Бузони, австралиец Перси Грейнджер (1882–1961), чья музыка отличалась, на мой взгляд, необычайной демократичностью. Вполне вероятно, что Ленин во время пребывания в Лондоне (1902, 1903), слышал игру Грейнджера на одном из вечеров Феликса Мошелеса.

Но подлинным приобщением к искусству социалистического реализма стало для меня знакомство с музыкой Дмитрия Шостаковича. Мое восхищение вызвали и его неоднократные попытки воплотить в музыке образ Ленина (я имею в виду особенно Двенадцатую симфонию).

Во время университетского концерта в Кейптауне в 1963 году (я был старшим лектором по музыке в этом учебном заведении) состоялась премьера моего сочинения для фортепиано — «Пассакальи ДШ» (Passacaglia DSCH), посвященной Дмитрию Шостаковичу.

Главная тема пассакальи построена на лейтмотивах из произведений Шостаковича (включая Десятую симфонию и Восьмой квартет). Сотни вариаций восходят интонационно к музыке разных народов. Например, русская часть содержит тему, осно-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Рональд Стивенсон

Содержание