католицизму? Концы с концами у авторов здесь явно не сходятся.

Указывая, что Дилецкий «мог быть униатом или даже католиком», рецензенты делают из этого ошибочные выводы, не учитывая опять-таки конкретной исторической обстановки.

В сложных условиях национальной и религиозной борьбы, которую вела Украина в XVII–XVIII веках, наряду с общей тенденцией самоотверженного отстаивания православия как религии отцов, в определенных случаях переход в унию или католичество и обратно в православную веру широко практиковался украинской молодежью с целью получить образование в «латинских» учебных заведениях. Можно вспомнить десятки имен таких «денационализованных» современников Дилецкого, получивших образование за границей, но впоследствии отдавших отечеству приобретенные знания и творчество.

Например, ровесник Н. Дилецкого писатель Стефан Яворский, родом со Львовщины, учился в Киевской академии, в иезуитских коллегиях (во Львове, Познани, Вильно), для чего временно перешел в католичество. Возвратившись в Киев, Яворский вновь принял православие, а через некоторое время стал всероссийским патриархом православной церкви! Младший современник Дилецкого киевлянин Феофан Прокопович прошел подобный жизненный путь: учился в Киеве, перешел в униаты, чтобы продолжить образование в иезуитской коллегии в Риме. Но, возвратившись в Киев, снова принял православие, стал преподавателем академии, а несколько позже — Новгородским архиепископом и советником Петра I в делах православной церкви ⁷.

В иезуитской коллегии учился и Богдан Хмельницкий, который в совершенстве владел польским и латинским языками, пользовался ими в своей обширной переписке ⁸.

Итак, то, что Дилецкий мог знать польский язык и пользоваться им, что образование могло быть получено им в иезуитском учебном заведении, отнюдь не служит бесспорным доказательством в пользу концепции, облюбованой рецензентами. Но вопрос о родном языке Дилецкого, надо сказать, никогда не был проблематичным для советских и зарубежных исследователей. Вот что пишет советский музыковед И. Бэлза: «Нет сомнения, что родным языком Дилецкого был не польский, а украинский с типичными для того времени полонизмами, сохранившимися и в русском тексте «Мусикийской грамматики» ⁹. Музыковед из ГДР Дитер Леман в специальном исследовании о Дилецком пишет: «Можем считать, что родным языком Дилецкого был украинский с типичными для XVII ст. полонизмами. Не исключено, однако, что Дилецкий владел польским языком, устно и письменно, как языком образованных украинцев, как и своим родным» ¹⁰.

Эти выводы были сделаны на основании наблюдений над переводными вариантами «Грамматики». В заголовках некоторых рукописей указано, что «Грамматика» составлена Н. Дилецким... последже им же самим переведена на словенский диалект» ¹¹.

Украинский вариант текста трактата, представший перед исследователями со страниц Львовской рукописи, открывает новые аспекты исследования проблемы языка авторского оригинала. И здесь важное слово могут сказать языковеды, историки. К их мнению стоит прислушаться. Выдающийся историк, знаток украинской культуры XVI–XVIII веков академик И. П. Крипьякевич, оставил несколько отзывов о Львовской рукописи, которую он тщательно исследовал. По его мнению: «Рукопись Музея украинского искусства заслуживает особенного анализа специалистов музыковедов, так как она относится к последнему, не освещенному в литературе периоду деятельности Дилецкого...

Язык Дилецкого — это украинский литературный язык перелома XVII–XVIII веков, распространенный среди литераторов как Киева, так и Львова, язык литературный, который базировался на живой народной речи, но в своей фразеологии подпал под влияние польского языка. Дилецкий владел этим языком гибко и свободно, очевидно, он привык пользоваться им с давнего времени, под влиянием школьной учебы, возможно в Киевской академии, ведь он был киевлянин. Для изложения своих мыслей Дилецкий всегда легко находит нужные обороты речи. Он, вероятно, первый из украинских композиторов, создавших собственную музыкальную терминологию. Язык Дилецкого заслуживает отдельного языковедческого исследования» ¹².

Какие же лингвистические открытия совершают музыковеды В. Гошовский и И. Дурнев, анализируя текст Львовской рукописи, якобы переведенной с польского?

Наличие в рукописи полонизмов они объясняют следствием «денационализации» автора, а ряд фраз, характерных для литературного языка Украины того времени, безапелляционно объявляют «кальками» с польского.

Примером якобы неудачного перевода считается следующий текст из Львовской рукописи: «Не так обширне, яко негдись в Вiльнi писалем граматику мою, менше тепер, разделивши ю на двое... на фундаментального и формального... музика...»

Рецензенты, не поняв фразы, предлагают свою собственную реконструкцию мнимого польского оригинала фразы, при этом слово «музика» трактуя как вид (!) искусства.

В действительности же Дилецкий говорит здесь о музыканте, употребляя в родительном падеже слово «музик». Последнее в таком значении бытует в некоторых украинских говорах и в наше время. Таким образом, у Дилецкого речь идет о музыканте, изучающем основы (фундамент) музыки, то есть теорию. Для него предназначен

_________

⁷ См. указанный «Бiо-бiблiографiчний словник», стр. 490.

⁸ «Документы Б. Хмельницкого». Упоряд. I. Крип'якевич та I. Бутич. К., 1961 (172 письма — на украинском языке, 121 — на русском, 131 — на польском, 45 — на латинском, 4 — на венгерском, 1 — на итальянском, 1 — на немецком).

⁹ И. Бэлза. История польской музыкальной культуры, т. I. М., Музгиз, 1954, стр. 180.

¹⁰ «Мичука», Варшава, 1965, № 3, стр. 35.

¹¹ Напр., в заглавии рукописи Московской Духовной Академии. Библиотека им. В. И. Ленина, фонд 173, № 107.

¹² Машинописный текст выступления с собственноручной подписью академика И. П. Крипьякевича находится в издательстве «Музична Україна» (Киев).

первый раздел труда Дилецкого. Второй раздел, являющийся пособием по композиции (форме), предназначен для «формального музика», то есть для композитора.

Рецензенты далее трактуют в современном (!) понимании слово «академик», употребляемое Дилецким. Но известно, что во времена Дилецкого «академиками» называли студентов, занимавшихся в академии, где обучали «свободным наукам». Поэтому выражения «академик виленский» и «наук свободных учащийся» абсолютно тождественны. Кстати, именно указанный нами смысл слова «академик» является одной из ключевых позиций, позволяющих А. С. Цалай предположить, что год рождения Дилецкого не 1630-й, а, вероятно, 1650-й; если учесть, что в 1675 году Дилецкий был «академиком», то есть «студентом», то в 1723 году (этим годом датирована Львовская рукопись) ему могло быть около 70 лет, а не 93.

Принципиально важное значение имеет то, что рецензентами искажен смысл следующего места в рукописи. Дилецкий приводит пример из службы (православной) Замаревича с текстом «Слава отцу и сыну и святому духу». Рецензенты же сообщают читателям о «мессе» Замаревича, создавая впечатление о якобы католическом культовом произведении. При этом слово «месса» взято в кавычки, читатель может подумать, что оно цитируется из трактата (стр. 142). Тенденция определенного рода выступает здесь весьма наглядно. Эта же тенденция выступает в попытке сделать Замаревича польским композитором, а также в своеобразной «транскрипции» приведенных в рукописи фамилий композиторов Мильчевского в Мельчевского и Рожицкого в Ружицкого (стр. 145). Охотно заимствуя чужие материалы без ссылок на источники, В. Гошовский и И. Дурнев нередко передергивают факты, замалчивают или перевирают важные данные.

Так, рецензенты утверждают, что толчком к усиленным поискам рукописи Н. Дилецкого во львовских архивах послужила статья Д. Лемана, опубликованная в польском журнале «Музыка», и что напрасно львовские музыковеды А. Цалай и А. Зелинский приписывают себе приоритет в этой области. Между тем работа А. Цалай и А. Зелинского была начата над рукописью в феврале 1965 года, а статья Д. Лемана появилась в печати лишь девять месяцев спустя, в ноябре того же года. Названные в рецензии В. Свенцицкая и А. Струтинская письменно опровергают домыслы В. Гошовского и И. Дурнева по этому поводу: копия их заявления представлена в комиссию музыкознания и музыкальной критики Союза композиторов Украины.

В докладе А. Я. Шреер-Ткаченко, опубликованном в сборнике материалов международного конгресса в Польше, В. Гошовский и И. Дурнев каким-то образом нашли сообщение о том, что «Тога злота» является виленским изданием «Мусикийской грамматики» (стр. 143), и даже указывают страницу сборника — 510. Однако ни на странице 510, ни на других страницах сборника ничего подобного нет, и А. Я. Шреер-Ткаченко вообще не упоминала в своем докладе о «Тоге злотой». Зачем понадобилось рецензентам такая подтасовка?

Кстати говоря, «Тога злота» до нас не дошла, и что в ней содержалось — неизвестно. Нет никаких оснований безоговорочно верить в «Библиографии» К. Эстрайхера (1897) и не верить более раннему источнику — «Церковному пению» Д. Разумовского (1867). Тем более, что труд, описанный Разумовским, сохранился до наших дней, а труд, описанный Эстрайхером, ныне отсутствует. Посвящение «Тоги» Виленскому магистрату отнюдь не доказывает, что «Тога» представляет собой панегирик в честь магистрата, как полагают рецензенты (стр. 144). А ведь именно на таком предположении авторы тщатся доказать католическую принадлежность Дилецкого. Любопытно, что гипотеза о «Тоге», вначале на стр. 143–144 предложенная рецензентами, к концу статьи непостижимым образом превращается в якобы бесспорный факт!

Далее. В одном случае, когда рецензентам выгодно, они частично используют данные экспертизы (на стр. 140 указывается, что бумага рукописи изготовлена в Амстердаме не ранее 1719 года), в другом же случае, утверждая, что в рукописи «по меньшей мере два различных почерка» (стр. 138), они выражают уже свое собственное мнение. А ведь те же самые (!) эксперты ¹³ считают, что трактат написан одной рукой и приведенные на стр. 139 фотокопии действительно производят такое впечатление! Говоря о «конклюзии» (последней части рукописи), подающей новые факты из жизни и творчества Дилецкого, рецензенты без всяких на то оснований пишут о «личных заметках» (?) ученого, из которых якобы была «переписана» (?) часть заключительного раздела. Кстати, подобного раздела, содержащего в себе, помимо биографических данных, ценные эстетические и методические замечания Дилецкого, нет ни в одном известном списке. Это делает Львовскую рукопись, как авторский вариант, особенно ценной и интересной.

Приведенная в рецензии (на стр. 140) репродукция титульной страницы Львовской рукописи дана в укороченном и композиционно искаженном виде. Одна пятая ее часть (с дополнительными текстами) отрезана. В приведенной же части неестественно выделена горизонтальная черта, которая искусственно разделяет титульный лист на две плоскости, создавая впечатление, что его нижняя часть с именем Н. Дилецкого не входит в заглавие ¹⁴. Ничего общего с научной добросовестностью такой способ доказательства не имеет.

Расшифровывая далее текст части титульного листа, отсутствующей в иллюстрации (стр. 140), авторы допускают здесь искажение его смысла. Они переводят слова «на автора трудился Дилецкий» как «посвящение» автору, а не слова самого автора. Бездоказательно приписывают они также «переписчику-составителю» и помещенное в рукописи стихотворное обращение к читателю.

Рецензенты заявляют, что во Львовской рукописи якобы нет фразы: «В живых еще обретающемуся». В действительности же указанная фраза в этой рукописи имеется, и она подтверждает ги-

_________

¹³ Экспертизу произвели академик И. П. Крипьякевич и специалист по бумажным знакам О. Я. Мацюк.

¹⁴ В оригинале рукописи в этом месте имеется бледная линия, которая не входит в композицию титульной гравюры, в фотокопиях почти не проявляется и сделана карандашом не ранее 1790 года (тогда карандаши вошли в употребление в Петербурге). Сравни репродукцию титульной страницы в журн. «Apxiви України», 1967, № 2, стр. 69.