Выпуск № 8 (357) | 1968 - страница 3

выдвижение в подлинный авангард советского искусства оперного жанра. Выдвижение неожиданное и, казалось бы, не вполне подготовленное в предшествующие годы. В самом деле, еще сравнительно недавно, меньше, чем девять лет назад, Б. Ярустовский с горечью писал: «Оперные дела наши по-прежнему не радуют. Репертуарные планы театров очень редко и непрочно пополняются новинками». Перечислив затем несколько сочинений, из которых почти ни одно не задержалось на сцене, ученый справедливо поставил вопрос: «В чем же дело? Почему в таких муках, так сложно и так долго рождается опера о современности? Казалось бы, и жизненной романтики для сюжетов вдоволь, и талантливые авторы налицо, и творческий опыт за могучими плечами нашей культуры огромный, и театры алчут...»

Прошло несколько лет, и на Всесоюзном пленуме Союза композиторов СССР по музыкальному театру вновь указывалось на известное отставание оперы. Правда, в то время называлось уже больше сочинений, завоевывающих аудиторию, но, как и прежде, в развитии жанра наблюдались значительные сложности. Ораторы справедливо отмечали штампы в драматургии даже наиболее значительных произведений, говорили о слабом внимании к оперному искусству молодых авторов, о непонятном пренебрежении к нему в отдельных республиканских композиторских организациях.

И вот перед нами — решение жюри Всесоюзного конкурса на создание новых музыкальных спектаклей в честь Пятидесятилетия Октября. Достаточно прочитать его, чтобы убедиться: в оперном творчестве произошел перелом. Не только мастера, но и «новобранцы», создавшие — каждый! — первую свою оперу, оказались во многих отношениях на уровне лучших предшествующих свершений советского музыкального театра. Мы имеем в виду прежде всего тематическую актуальность и остроту сюжетов и образов, динамику развертывания реалистических оперных форм и драматургии, новаторское обращение к родникам народного творчества, преломленного в традициях русской музыкальной классики — в первую очередь Мусоргского и Римского-Корсакова. Мы имеем в виду, далее, многогранное и смелое развитие принципов хорового симфонизма — то, чем славна была и советская оперная классика (вспомним, например, «Семена Котко», «Войну и мир» С. Прокофьева). И — как результат всего этого — в лучших законченных незадолго перед юбилеем операх С. Слонимского, В. Губаренко возникли яркие, психологически сложные, жизненно достоверные характеры главных героев.

Мы воздерживаемся от многих возможных примеров. Но нельзя еще раз не порадоваться достижениям советских композиторов большинства национальных республик. Поистине наш музыкальный театр, как об этом говорил на упомянутом оперном пленуме Н. Жиганов, — это многонациональный театр, сила которого во взаимообогащении, в многообразии традиций, почерков, принципов художественного мышления. Отмечая значительные успехи в данном жанре, необходимо воздать должное верным друзьям композиторов — оперным коллективам. Среди них, естественно, испытанные «ветераны» — Большой театр СССР и Театр имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, Ленинградский театр имени С. М. Кирова, Киевский — имени Т. Г. Шевченко. Особо же хочется приветствовать молодой Воронежский коллектив, неизменно уделяющий внимание советским операм, а также таких энтузиастов, как литовский театр оперы и балета, латвийский, труппы «Эстония», «Ванемуйне».

Другое примечательное явление в советском музыкальном искусстве последних лет — возрождение большой, «чистой» симфонии — жанра, много лет подряд, не без тлетворного влияния эстетики «авангардизма», прямо скажем, прозябающего в творчестве даже прогрессивных зарубежных авторов. Жанра, по утверждению иных ретивых критиков, не отвечающего требованиям и «темпу времени» и потому осужденному на вымирание и в советской музыке.

Ныне не представляет труда любому непредвзятому музыканту, следящему за процессами развития нашего искусства, назвать созданные в самые последние годы — и опять: в канун Пятидесятилетия! — крупные симфонические полотна, претворяющие традиции крупнейших мастеров нынешнего века, прежде всего отечественных: Прокофьева, Мясковского и Шостаковича.

Выделим, однако, в ряду новинок одно сочинение — Вторую симфонию Б. Чайковского. Не потому, что она лучше других (об этом могут быть разные мнения), а вернее всего потому, что, как и многие другие, она воплощает в своих образах гуманистическую сущность социалистической жизни, мироощущение советского художника нашего времени. Это сказывается в обобщенных, опосредованных, но ясно ощутимых звукоассоциативных связях с национальной традицией, в запечатлении «блеска материи», причудливых метаморфоз настроений, в неразрывной цепи причинно-следственных связей.

Сложная, трудно воспринимаемая музыка? Бесспорно, сложная. Но разве не еще более сложны для восприятия многие классические произведения, в принципе вполне познаваемые слушателем, доступные ему, но таящие в себе нечто такое, что до поры скрыто от уха, что в

каждую эпоху раскрывается по-новому? И не потому ли подлинное искусство остается практически вечным спутником человечества?

Как не вспомнить в этой связи мысль А. Эшпая, высказанную им недавно на Втором съезде композиторов РСФСР: «Музыка трудна для восприятия там, где ее нет»! (Кстати, сам он блистательно доказал в Concerto grosso — яркой колоритной композиции, где многие достаточно острые средства выразительности «поставлены на службу» содержательному, национально окрашенному тематизму, — что настоящая музыка всегда доступна.)

Одновременно с подъемом уровня симфонизма в советской музыке продолжается, на наш взгляд, и дальнейшее обогащение вокально-симфонического жанра Д. Шостаковичем («Казнь Степана Разина») и Г. Свиридовым («Курские песни»), М. Заринем («Махагони»), Ю. Юзелюнасом (Третья симфония, по Межелайтису) , О. Тактакишвили («По следам Руставели») и А. Леманом («Ленин»), С. Слонимским («Голос из хора»), B. Рубиным («Сны Революции»), Г. Беловым («Ленинградская поэма») и другими. В самое последнее время закончен ряд новых партитур, и на двух из них следует остановиться, так как они выражают хотя и различные, но весьма примечательные тенденции нашего искусства.

Стремление воплощать в музыке большие идеи и темы, образы философского звучания и масштаба — давняя и благородная традиция русских, а вслед за тем и советских мастеров. Одна из самых дерзновенных в этом смысле попыток, увенчавшаяся поистине грандиозным успехом, — кантата C. Прокофьева, посвященная 20-летию Октября, но исполненная впервые в канун славного Пятидесятилетия. Ныне завершено сочинение, задуманное столь же монументально, широкомасштабно. Это — Симфония-оратория Н. Сидельникова, в основу текста которой положены фрагменты из «Диалектики природы» Ф. Энгельса, трактующие о вечности движения материи, о неистребимости ее «высшего цвета» — «мыслящего духа». Пристального внимания заслуживает также драматическая оратория «Пугачев», принадлежащая перу молодого Ю. Буцко, — сочинение, написанное на основе «Истории пугачевского бунта» Пушкина и текстов народных песен о Пугачеве (значительная роль в партитуре отведена партии чтеца — «от Пушкина»), Названные сочинения еще не исполнены. Поэтому не следует пока оценивать степень их художественного совершенства. Необходимо, тем не менее, горячо поддержать творческое направление композиторов, взявшихся расширить, кажется, горизонты самого музыкального искусства, ибо даже более или менее близкое, а тем более непосредственное соприкосновение с вершинными достижениями человеческой цивилизации, философскими и литературными, — важнейший источник обновления высокого этического, нравственного пафоса творчества, его жизненной миссии. В этой же связи следует вспомнить и об «Октябрьской оратории» И. Калныня, с успехом прозвучавшей на последнем съезде композиторов Латвии.

Мы кратко остановились всего лишь на трех жанрах, правда крупнейших. Но и сказанного достаточно для того, чтобы сделать вывод о продолжающемся общем подъеме советского музыкального творчества.

Есть у нас, однако, музыканты, не занявшие еще своего индивидуального места в этом общем поступательном движении. И по каким бы причинам это ни происходило, сам по себе факт не может не беспокоить общественность.

Легче всего, на первый взгляд, обстоит дело с теми из них, кто, по существу, лишен необходимых творческих способностей. Казалось бы, их продукция не должна находить спроса, и тогда, по-видимому, они были бы вынуждены покинуть сферу искусства и заняться другим, не менее почтенным, но более посильным трудом. К сожалению, все это значительно сложнее. Огромная потребность пропагандирующих организаций — радио, телевидения, эстрады, кино — в новых песнях, танцевальных номерах, прикладной оформительской музыке, с одной стороны, и пережитки ремесленно-кастового отношения в оценке композиторского труда, не изжитые в Союзе композиторов, — с другой, приводят к печальным результатам. Иные «подкованные» бесталанные авторы — неважно, штампуют ли они пошлые мелодии для эстрадных ансамблей или абстрактно сконструированную в модной авангардистской манере «музыку» для какого-либо камерного оркестра, — одни находят поддержку у сердобольных приятелей-редакторов, другие приобретают определенную репутацию в какой-нибудь «серийной» группе, а если, спаси бог, кто-нибудь из них подвергнется критическому анализу, то и ореол «мученика»...

Настоящую озабоченность вызывают не эти «калифы на час», а немногие добросовестно заблуждающиеся в поисках художественной истины музыканты, которые одарены от природы и композиторскими способностями, и хорошим вкусом, и бескорыстной преданностью искусству. Вот с такими людьми нам нужно вести повседневный товарищеский диалог, если угодно — принципиальный дружеский спор, памятуя о том, что идеологическая борьба — это борьба мыслью, логикой, силой партийного убеждения. Это борьба творческим доводом, а не организационным выводом, последовательной аргументацией, а не административной мерой. И вести такую борь-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание