МУЗЫКАЛЬНЫЙ ТЕАТР

Гиви Орджоникидзе

Прокофьев в ГАБТе

Действительно ли утверждение тождества в отчаянной сентенции Германа «Что наша жизнь? Игра!»? Или каприз парадокса, способного связать полюсы бытия? Низведена ли жизнь до уровня игры или последняя возвышена до ранга жизни? Что в этом афоризме — прихоть ли болезненного воображения или реальная черта социальной действительности, поэтическая метафора или закономерность, своей холодной бесчеловечностью поразившая ум мыслителя?

Какой смысл таит в себе само понятие игры? Ведь безбрежен мир, объединенный им, бесчисленны его блики, простирающиеся от детских забав до игр взрослых, игр порою даже кровавых, растаптывающих человеческие жизни...

Мы не будем специально задерживаться на всех аспектах данной проблемы. Хотя бы потому, что игра игре рознь; не станем же мы сравнивать шахматы с преферансом! Но некоторые принципиальные моменты все-таки следует иметь в виду: жизнь, тем более человеческая жизнь, — да не буду я судим за тривиальность и вместе с тем за неточность формулировок, — разомкнутый, незапрограммированный процесс. Она — творчество, подразумевающее вечную трансформацию ситуаций, смену целей, переоценку ценностей, отмирание старых и зарождение новых закономерностей, открытие непредвиденных горизонтов.

При всем том остается главная цель — полное раскрытие и утверждение человеческого, цель, служащая мерилом и критерием оценки всех зигзагов исторического процесса.

В игре — все наоборот. Игра замкнута, обладает неизменным внутренним распорядком (правилами игры), неизменной системой. Здесь тоже возникают непредвиденные ситуации (достаточно указать на неисчерпаемость игровых комбинаций), но в любой из них реализуется лишь та возможность, которая подразумевается в самой «системе» и которая неспособна что-либо изменить в ее укладе.

Разумеется, в игре — с большим или меньшим приближением к действительности — могут быть имитированы характерные для реальности взаимоотношения. Но в целом, в отличие от жизни, игра — придуманный, искусственный мир, не имеющий собственных выходов в мир подлинный.

Не следует забывать, вместе с тем, что в игры играют реальные люди — персонажи жизненной драмы; обладающие азартом, умом, энергией, они порою до самозабвения увлечены ею и покидают мир реальный ради этого неизъяснимо притягательного обмана.

Сама игра бесцельна и бесплодна. Но если ее результаты связываются с каким-либо предварительным условием, если выигрыш или проигрыш равноценны приобретению или утрате, то из замкнутой она превращается в разомкнутую, обретает социально-материальную и нравственную силу, обнаруживает способность вмешиваться в судьбы людей. История литературы и театра изобилует описаниями подобных игровых ситуаций, в которые люди попадают не только в поисках развлечения или спасаясь от скуки.

Что остается в них от «чистой игры»? Искусственность, господство случая, необходимость подчиняться заданным правилам. Жизнь же привносит сюда страсть, надежду и отчаяние. Она вырывает локальную игровую цель из замкнутой системы, идентифицируя ее с главным жизненным интересом. Итак, игра!

Излишне пересказывать здесь историю Германа Пушкина — Чайковского, историю игрока, утратившего высокий этический идеал.

Так и в романе Достоевского. Столкновение жизни и игры заключает в себе опасность победы мира поддельного, и мнимая выгода (корыстное использование щедрости случая) не в силах отвести эту реальную угрозу. Нет, наивно видеть в игре слепое оружие, способное поразить нужную вам цель. На самом деле человек, доверившись игорному счастью, уподобляется марионетке, которая с большим успехом может служить и в роли мишени.

В чем же заключается гуманистический пафос противопоставления игры и жизни, продемонстрированный в «Пиковой даме» и «Игроке»? Разумеется, не в порицании карт и рулетки, как таковых: Пушкин и Достоевский, а в еще большей мере Чайковский и Прокофьев имели в виду более глубинные аспекты альтернативы. При всей разности понимания человека и его предназначенности для каждого из них важнейшим был мотив его внутреннего раскрепощения. Игра же символизировала господство «системы» (мы несколько позднее поясним, какой именно) над человеком, в которой он теряет едва ли не самое ценное из всего сущего — свободу воли и выбора, возможность действия и надежду прорыва из неудовлетворяющей его реальности...

Да, игра — это такая «система», в которой страсти бушуют, но жизнь приостановлена. Единственная мера вещей здесь — успех, и весь спектр эмоций простирается между страданием проигравшего и триумфом победителя. И если ко всему этому добавить подлинное имя божества, возвещающего о себе звоном монет или шуршанием ассигнаций, то сквозь цепь аллегорий ясно просматривается власть чистогана, бездна капиталистической антидуховности.

В «Пиковой даме» реальный жизненный конфликт раскрыт как бы в романтизированной тональности, не лишенной привкуса «потусторонности». С исключительной реалистической силой обрисована Чайковским соответствующая жизненная атмосфера. Тем не менее сама социальная среда сохраняет здесь значение фона, на котором разыгрывается драма героев.

Прокофьев же не только сохраняет верность гуманистичнейшей традиции русского искусства, но и придает ей большую социальную наполненность, полемически заостряя концепцию, предлагая ее совершению иное жанрово-интонационное решение.

И потому в «Игроке» нет нейтрального фона. Всё и все вовлечены в игру, закабалены ею. Разумеется, прочерчены главные и побочные сюжетные линии, главные и второстепенные персонажи. Алексей, естественно, лицо первостепенной важности, а Бланш — более эпизодическое, но и без нее спектр «игры» значительно потускнел бы.

Известно: Прокофьев образцово предан литературным первоистокам. Он с поразительной интуицией воссоздает не только каркас событий, сюжетную «сеть», но даже характерную речь героев, их неповторимую интонацию. Эти особенности его музыкального театра в полной мере проявляются и в «Игроке». Но нельзя не отметить и того, что композитор смело обновляет самое зерно произведения, обнажая, вслед за Чайковским, альтернативу жизнь — игра. И ради этого он обрывает действие на кульминационной точке развертывания сюжета — триумфе Алексея в игорном доме и его разрыве с Полиной ¹.

Прокофьевский сценарий ясен и конкретен. Рулетка в опере не фон, а драматургически активное начало, и человеческая сущность персонажей, повторим, в определенной степени измеряется тем, в какой мере поражены они игровой лихорадкой.

_________

¹ В романе Достоевского вслед за этими эпизодами рулетка словно перемещается на задний план, напоминая о себе лишь в рассуждениях о роковой страсти героя. Чутье оперного драматурга подсказало композитору правильный путь: отказ от «нетеатральных» сцен, с одной стороны, и с другой — необходимость освобождения либретто от дополнительных мотивов, поясняющих, например, довольно сложные взаимоотношения Полины с Астлеем.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ТЕАТР

Гиви Орджоникидзе

Прокофьев в ГАБТе

Содержание