ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

Зачем такая конспирация?

...Это было давно, в 1927 году. Шли приемные экзамены на фортепианный факультет Московской консерватории. Как всегда, со всех концов Союза съехалась в столицу одаренная молодежь. Помнится, около 250 абитуриентов выступили перед комиссией. Экзамен по специальности длился более двух недель. Конкурс был очень трудным. Оно и понятно: революция и Советская власть открыли перед молодежью безграничные возможности. Мы, экзаменующиеся, знали, что нас слушает весь фортепианный факультет консерватории, известные, прославленные мастера. Кроме того, в партере Малого зала было много умудренных опытом педагогов-пианистов не из консерватории, преподавателей других специальностей, просто любителей-болелыциков и, разумеется, неизменных пап и мам. «Температура» экзамена была высокой. Какая гласность, какая поистине фестивальная атмосфера царили на приемных экзаменах и какая это была учеба для музыкантов -профессионалов, которые их слушали! Где что делается, как где играют и учат, кого примут — эти вопросы волновали не только участников конкурса, но и многочисленных слушателей. Где как не на публике можно проверить будущих исполнителей, определить, кто из них достоин учиться в столичном вузе? К. Станиславский предостерегал от непростительных ошибок при приемах молодых актеров в театральные студии. Он был убежден: чем представительнее комиссия, тем меньшая вероятность таких ошибок. Скажем прямо: нынешние приемные комиссии на экзаменах по исполнительским специальностям в консерваториях и музыкальных училищах слишком малочисленны по составу. Правильным ли будет решение, скажем, четырех человек? Ведь на каждом факультете работают обычно 20—30 педагогов. Каждому из них придется заниматься со студентами нового приема, о способностях которых они ничего не знают. Между тем по существующему положению, кроме членов приемной комиссии на экзаменах не имеет права присутствовать никто, кроме ректора. Несмотря на очевидьую необходимость всесторонне изучать абитуриентов, председатели комиссии по сути лишены возможности присутствовать на экзаменах по теоретическому и общеобразовательному циклу. Практика оценки исполнения каждого молодого музыканта сразу же после экзаменов нарушает общую гармонию конкурса в целом. Какова движущая сила данного приема? Какие из претендентов самые достойные? Это можно определить лишь в конце прослушивания всех абитуриентов. Думается, положение о фиксировании оценок сразу после экзаменов, соответствующее требованиям вузов других профилей, не может быть распространено на консерватории, особенно — на исполнительские факультеты. Если говорить о социальном составе абитуриентов, то нельзя не отметить, что приток талантливой молодежи из рабочих и колхозных семей лимитируется слабым педагогическим составом музыкальных школ в заводских поселках и на селе. Принять в вуз и научить такого воспитанника — слабого не по таланту, а по уровню подготовки — наша почетная обязанность, о чем нам неоднократно напоминало Министерство культуры РСФСР. Если же в силу тех или иных причин принимается человек, слабый именно по своим способностям, то попадает он, как правило, к молодому педагогу, который впоследствии не рискует ставить вопрос о его отчислении. Это и понятно: кто же захочет получить неблагоприятное заключение о своей работе? Ведь преподаватели «официально» ценятся не по знанию и умению, а по наличию в классе лауреата — хотя бы тридцатилетней давности. Ректорат тоже неохотно идет на отчисление студентов, не выдержавших испытательного срока, так как и с руководителя вуза спросят: почему исключил, ведь у человека был училищный диплом с отличием. Да, бывает и это! А через пять лет председатель Госкомиссии справедливо скажет: «Ничему не научили?» или: «Не надо было работать с профнепригодным материалом».

Серьезные претензии можно предъявить и к талантливым людям, поступающим в консерваторию. Как можно приходить на экзамен, подготовившись, в сущности, только по специальности? Таких абитуриентов предостаточно. Сколько неудач, трагедий разыгрывается при поступлении именно способных людей! Подчас гармонию не знают, двухголосный диктант написать не могут, историю учат накануне коллоквиума, в сочинении полно ошибок. Пора понять будущим творцам, которые хотят жить по законам красоты, что надо готовиться в вузы искусств, а не в классы исполнительских специальностей. Вот и получается, что на приемных экзаменах пятерки бьются тройками. Зачастую троечник живо «доберет» себе баллы и не по специальности... И опять я обращаюсь к годам своей юности. Невозможно не вспомнить, как готовились мы, музыканты середины 20-х годов. То было в солнечном Тифлисе. Большая группа молодежи мечтала о поступлении в консерватории Москвы и Ленинграда. Многие из нас постоянно собирались на квартире у ученика Лядова С. Панина, занимались по сольфеджио, гармонии, анализу форм. Среди нас были дирижеры, вокалисты, инструменталисты. А. Мелик-Пашаев, А. Баланчивадзе, Э. Грикуров, М. Феркельман, Е. Мекиладзе, наш неизменный друг и товарищ Ираклий Андроников, Лев и Александр Бендицкие. Список таких имен нетрудно продолжить. Хотелось бы напомнить нашим будущим молодым коллегам, что в общежитие в те годы попадали только счастливчики и только четыре стипендии по 25 рублей предназначались всему фортепианному факультету Московской консерватории... Поступить в консерваторию с каждым годом труднее. Выдержать конкурс на фортепианный факультет наших ведущих вузов, наверно, не легче, чем получить звание лауреата малозначительного зарубежного конкурса. Нынешнее исполнительское искусство демократизировалось, и наш благородный инструмент — рояль — становится поистине народным инструментом. Большая музыка вошла в быт советских людей, всего общества. Это естественно, это должно было свершиться. Тем выше наша ответственность в деле воспитания нового поколения ар гистов,

С. Бендицкий

заведующий кафедрой

специального фортепиано

Саратовской консерватории

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

Зачем такая конспирация?

Содержание