Вечер музыки Чайковского

Каждое выступление Д. Благого открывает нам новые стороны его дарования. Происходит это не только потому, что пианист почти не повторяется в своих московских программах. Причина, наверное, и в самом характере его натуры, не позволяющей ему остановиться на чем-то раз достигнутом, — свойство настоящего художника. Помнится, в студенческие годы Благому было особенно близко творчество Скрябина. Затем настал период увлечения Шопеном и Шуманом. В последние годы снова наметился поворот к отечественной музыке. И вот один из результатов — недавний концерт, целиком посвященный творчеству Чайковского. Программа была чрезвычайно обширной. Вместе с «бисами» она составила почти два клавирабенда.

Увлечение артиста исполняемой музыкой сразу, с первого же номера передалось слушателям. Звучат Вариации F-dur: ряд контрастных в жанровом отношении образов-картинок (лирическая песня, мазурка, хорал, марш) и вместе с тем — стройное музыкальное целое. Именно таким услышали мы произведение в интерпретации Благого. Добавим, что ощущение певучести и индивидуальной окраски звучания, возникнув в тот момент, когда пианист заиграл тему вариаций, не покидало нас на протяжении всей дальнейшей программы.

В цикле «Времена года» исполнение Благого отмечалось чистотой и благородством в лирических пьесах («Песня жаворонка», «Белые ночи», «Баркарола», «Осенняя песня»), яркой образностью — в жанровых («Масленица», «Жатва», «Охота», «Песня косаря»), где как бы слышались и праздничный шум толпы, и звуки охотничьих рогов, и размеренные взмахи косы... Свежо, в какой-то мере наперекор знаменитым рахманиновским традициям, прозвучала пьеса «На тройке». Особенно интересно был исполнен «Подснежник». В целом «Времена года» — большая удача артиста. Лишь временами игре пианиста мешала некоторая изысканность, излишнее rubato (например, «У камелька», «Святки»). Хотелось бы больше простоты.

Во втором отделении Благой, по-видимому, сознательно сопоставил самый камерный из фортепианных опусов Чайковского — «Детский альбом» и самое монументальное его сочинение для фортепиано — «Большую сонату» G-dur.

Кто из музыкантов не играл хотя бы некоторых пьес из «Детского альбома»? А вот на концертной эстраде мы слышим их за последнее время впервые. (Напомним, что Благой недавно сыграл другой великолепный «Детский альбом» — цикл Г. Свиридова.) И Благой убедил нас — сколько художественной выразительности заложено в этих с виду незатейливых миниатюрах! Отлично удалось ему почувствовать и передать народный колорит в таких пьесах, как «Русская песня», «Камаринская», «Старинная французская», «Итальянская», «Неаполитанская», «Немецкая» песенки. Увлекательно и образно прозвучали сценки из детской жизни, особенно такие пьесы, как «Марш деревянных солдатиков», «Игра в лошадки», «Нянина сказка». В целом исполнение отличалось тонким чувством стиля. Правда, иногда (например, в «Сладкой грезе») чувствовалось излишнее влияние Шумана. Но вряд ли оно здесь оправдано. Ведь подзаголовок «Подражание Шуману», предпосланный сборнику, показывает только необычайную скромность его автора. Подлинного влияния Шумана здесь не больше, чем в других произведениях Чайковского.

Оркестровость фортепианного мышления Чайковского особенно проявилась в «Большой сонате» (отдельные места в ней кажутся прекрасно сделанным клавиром симфонического произведения), которая заняла едва ли не кульминационное место в программе. Масштабной, симфонически укрупненной предстала первая часть, проникновенно и вместе с тем драматично прозвучала вторая, виртуозно и легко сыграл пианист скерцо. В финале отметим проявленное артистом чувство меры при исполнении темы центрального эпизода: ее легко можно сыграть банально и грубо (и действительно, она нередко именно так звучит).

В целом программа из произведений Чайковского — новая значительная веха на пути талантливого пианиста. Безусловно, ему предстоит еще дальнейшее углубление в стиль композитора (напомним о высказанных выше критических замечаниях). И все же уже сейчас можно причислить Чайковского к наиболее близким пианисту авторам.

Слова, к сожалению, оказываются слишком приблизительными, когда хочешь кратко определить специфическое, индивидуальное в творчестве того или иного исполнителя. Все же скажем несколько слов: в данном случае — это насыщенность и широта эмоционального тона, непосредственность и откровенность (именно так!) высказывания, обращенного к слушателям. (Вместе с тем открыто эмоциональное начало сдерживается у Благого, пианиста большой культуры, тон-

ким вкусом и чувством меры.) Думается, эти стилистические моменты особенно важны, когда речь идет о русском репертуаре, к которому в последние годы обратился Благой.

В связи с этим — одно соображение: мне кажется сегодня особенно важным обращение к истории русской музыкальной культуры. Тенденция эта так своевременна, так согласуется с основным направлением в развитии нашего искусства! Хотелось бы, чтобы и в программах пианистов названная тенденция нашла свое отражение, чтобы слушатели могли познакомиться с рядом интересных циклов, своеобразных антологий, которые включали бы в себя сочинения композиторов всех периодов развития русской музыки.

Адресуя эти слова многим исполнителям, хочется пожелать и самому Благому, чтобы в его последующих программах так же полно и ярко было отражено творчество других выдающихся отечественных композиторов, как в недавней — музыка Чайковского.

М. Марутаев

Запомнившаяся программа

Для творческой манеры пианистки М. Федоровой, о концерте которой пойдет речь, характерны точность, выверенность замысла и в то же время абсолютная творческая свобода. Федоровой важна не форма сама по себе, не внешняя гармония составляющих ее элементов, а сущность произведения, подлинная жизнь, которая в нем скрыта. Поэтический образ, душевное настроение диктуют здесь все — драматургию целого, характер звукоизвлечения, агогику. Пианистка избегает плотных, «масляных» красок, в ее палитре существенную роль играют полутона, неожиданные и пластичные звуковые переходы. Основное для артистки заключено в самом процессе, в своеобразной исполнительской импровизации, в поисках здесь же, на эстраде, образно-выразительной достоверности. Все названные качества проявились в рецензируемом концерте, прошедшем в Большом зале консерватории. Привлекла уже сама «драматургия» вечера — строго продуманная, уложенная в стройную «трехчастную» форму: Шуберт, Шуберт — Лист, Лист.

Соната Шуберта Es-dur (op. 122) редко появляется на концертной эстраде. Федорова сумела обнаружить в звуковом диапазоне этого сочинения множество градаций. Прозрачную, близкую квартетной фактуру она моментами расцвечивала разнообразными оттенками лиризма, что полностью соответствовало кантиленно-певческому характеру музыки Шуберта, заметившего в одном из писем: «Я терпеть не могу проклятую стукотню, которая свойственна и прекрасным пианистам и которая не доставляет никакого удовольствия ни уму, ни душе... Меня уверяли, что клавиши под моими пальцами начинали петь, а это, если оно верно, меня весьма радует».

Первая часть и Менуэт были сыграны прозрачно и уравновешенно, в духе венских классиков XVIII века. Особенно запомнился характер звука в начале первой части — несколько отрешенный, создающий иллюзию воспоминания-наплыва, а все последующее изложение, с интересно найденной перспективой, воспринималось уже как серия рассказов-новелл о лирическом герое.

Медленная часть с ее драматически-напряженной серединой прозвучала с чисто романтической свободой и непосредственностью. Очень поэтично передала пианистка трогательную задушевность финала.

Песни Шуберта — Листа также достаточно редкие гости в концертных программах пианистов. Федоровой, на наш взгляд, удалось главное — пропеть эти песни, пользуясь тончайшими нюансами звукового и тембрового колорита. Мелодическая линия всегда оказывалась в центре внимания, не исчезая и не растворяясь в многослойной листовской фактуре. Пианистка выразительно передала «портретные» черты героя каждой песни: сочные краски гимнических кантилен («Посол любви») сменялись скупым графическим штрихом («Литания»), сдержанность высказывания («Оцепенение») резче оттеняла моменты внутренней экспрессии, трагические вершины («Двойник»).

Убедительным получилось и сопоставление двух планов песен: мелодии голоса и инструментального фона. Столь разные по настроению номера цикла, как «Посол любви», с его по-весеннему страстной лирикой, и «Оцепенение», пронизанное мертвящим холодом осеннего увядания, исполнялись пианисткой с учетом общей

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Вечер музыки Чайковского

Запомнившаяся программа

Содержание