Выпуск № 11 (408) | 1972 - страница 27

усова). Теперь они возникают сериями, скажем, «Баллада о русских мальчишках» А. Новикова — Л. Ошанина, «Солнечная баллада» С. Пожлакова — Л. Лучкина, «Баллада о гитаре и трубе» Я. Френкеля — Ю. Левитанского. Есть немало песен, представляющих собой, по существу, баллады, хотя слово это не стоит в их названиях: таковы «Земля людей» (песня о Сент-Экзюпери) А. Петрова — Л. Лучкина, «А люди уходят в море» А. Петрова — Ю. Панкратова, «Твои одногодки» и «Зависть» А. Колкера — К. Рыжова, такова «Песня о любви» А. Островского — Л. Ошанина, таковы, думается, и многие сочинения А. Пахмутовой, М. Фрадкина. Душа баллады — романтика, и стремление художников передать романтическую сторону жизни вызывает появление многих опусов этого плана. Присущая самой природе баллады приподнятость тона — свойство весьма коварное: оно легко оборачивается надуманностью, выспренностью. Даже такому поэту, как Роберт Рождественский, не всегда удается обойтись без вычурности. Огрехи этого рода есть и в «Балладе о знамени», в целом очень яркой песне, где не новая для советского искусства идея «и мертвый герой остается живым» (вспомним хотя бы знаменитый довженковский «Арсенал»!) воплощена по-новому волнующе. Постепенный разворот мелодии, терпкая, чуть жестковатая по колориту гармония (с впечатляющими «скрежещущими» полутоновыми сдвигами аккордов) и ритмическая структура целого с ощущением учащающегося дыхания — все это заставляет воспринять песню как легенду, как эпос, но эпос современный, заряженный огромной энергией. А вот манерное нанизывание в начале песни несовмещающихся прилагательных — «утром ярким, как лубок, страшным, долгим, ратным» — действительно заключает в себе нечто лубочное и в данной художественной ситуации не вполне уместное.

Что же касается «Баллады о красках», то здесь дело уже не в отдельных определениях, а прежде всего в самой ее ведущей мысли. Двоих сыновей, рыжего и черного, отправила мать на фронт, а вернулись к ней оба седыми. От великих страданий седели в битвах воины. Но от того, как выглядит это в стихах —

«Довелось в бою почуять молодым
Рыжий бешеный огонь и белый дым,
Злую зелень застоявшихся полей,
Серый цвет прифронтовых госпиталей»

— не так уж страшно. Авторский замысел был — развернуть описанное событие в драму, но драма не получилась, резюме песни кажется надуманным:

«Стали волосы смертельной белизны —
Видно, много белой краски у войны».

У войны намного больше красной краски, и это куда страшнее.

Музыка «Баллады» вырастает из интонаций повествовательных, распевных — и, одновременно, по-маршевому собранных, «крестьянско-солдатских». Прототипом тут могли послужить запомнившиеся своей суровой простотой мелодии М. Блантера («Рано-раненько» и «Враги сожгли родную хату»). Есть в сочинении Фельцмана настроение серьезной, строгой печали (хотя до конца оно не выдержано: пробивается вдруг интонация чуть расслабленная). Но все же ощущение того, что музыка усугубляет известную мелодраматичность текста, остается.

Я строго сужу «Балладу о красках» потому, что, во-первых, она принадлежит художникам известным, заслуженным. К их голосу прислушиваются. А, во-вторых, при общем оживлении дурного вкуса в области песни, о котором пойдет еще речь, особенно опасно, когда отсутствие подлинного пафоса прикрывается позой мнимого глубокомыслия.

В третьей из песен о войне, «Журавлях», стихи и музыка тоже, по-моему, неравноценны, но характер их взаимоотношений другой. Стихотворение Р. Гамзатова (перевод Н. Гребнева) — образец высокой поэзии, каких не столь уж много было за всю историю советской песни. Вот пример истинной народности в творчестве! Образ журавлиной стаи свойствен фольклору разных народов, встречается он и в произведениях профессионалов, но почему-то в большинстве случаев (будь то венгерское, румынское или наше собственное произведение последнего времени) полет птиц оказывался невысоким и каким-то унылым. И с тем большей неожиданностью и гордостью взмыли «Журавли» Гамзатова к вершинам философской поэзии. Известно, что философская лирика обычно заключает в себе не один, а несколько мотивов-идей и допускает неоднозначное образное толкование. Один из главных тут — мотив бессмертия. Как впечатляет это присущее народной психологии, не раз отразившееся в фольклоре, нежелание мириться со смертью, особенно смертью людей, сложивших голову за общее правое дело:

«Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей».

Идея посмертной жизни погибших воинов не раз становилась — и отнюдь не в религиозном плане — темой литературы и искусства. И сколь возвышенное и красивое выражение обрела она в этих бесхитростных, простых, как истина, стихах! Продолжая цепь аллегорий, поэт задумывается о собственной судьбе и о неизбежном:

«Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый,
Быть может, это место для меня,
Настанет день, и с журавлиной стаей,
Я поплыву в такой же синей мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле».

И в этом драматическом размышлении поэт недолго задерживается на собственном «я»: мысль спешит к тем, кого он «оставил на земле». Вот этот настоящий альтруизм и составляет ту мудрость художника, в которой выражается мудрость народа.

До той горней выси, на уровне которой парит фантазия поэта, музыка Френкеля подняться не сумела. Характер ее чуть ли не намеренно приземлен — и бытовой заурядностью триольных переборов в аккомпанементе, и эмоциональной однокрасочностью мелодии, на коротком дыхании, с чуть заунывной интонацией вздоха. Напев слишком крепко привязан к тонике, и тогда, когда в положенном месте, в третьей четверти построения, он, наконец, устремляется вверх, все та же упрямая тоника не дает ему развернуться. Короче, вольный стих заключен в жанровые рамки сугубо бытовой, домашней, под гитару, песни-романса.

Но вправе ли мы строго судить композитора, коль скоро в сердце очень многих людей стихотворение Гамзатова вошло именно с этой музыкой? Очевидно, есть в ней какие-то свойства — сердечность, задумчивость, общительность, — которые резонируют тону стихов, но лишь одному тону из гармонического многозвучия мыслей и чувств. Оттого и возникает сожаление по поводу обедненности музыки.

Оно, видимо, тем более резонно, что в панораму «Песня — 1971» вошло и другое сочинение Френкеля, которое убедило, что создать крылатую мелодию в его силах. Речь идет о «Русском поле» на стихи И. Гофф, одной из лучших наших песен за последние годы. Она быстро и естественно вошла в слушательское сознание, но если попытаться услышать ее заново, то сколь необычным должно показаться это начальное «поле»; словно бы долго, как idée fixe, повторял человек про себя это слово и наконец произнес его в полный голос: «поле». И из зерна развертывается побег воспоминаний, вся жизнь человеческая, и побег мелодии — длинной-длинной, плавно, по уступам гармонических отклонений набирающей высоту. По формально-композиционному признаку запев песни представляет собой обычную вопросо-ответную структуру, но как далеко мелодией раздвинуты доминантный и тонический кадансы и как стройно ими организован этот, словно бы свободно и беспечно, без компаса плывущий напев! Минорное наклонение его служит выражением грусти по ушедшим годам, но примечательно, что движение гармонии все время словно бы стремится уйти от минора и от грусти. Многоохватный музыкальный образ, естественно сочетающийся с содержанием хороших, нестандартных стихов, поднимает песню до уровня обобщения: она предстает как музыкальное олицетворение любви, которую питают к Родине достойные ее сыновья.

Еще две песни о России, прозвучавшие в итоговой передаче года, тоже принадлежат к числу популярнейших. Любопытно, что в сборнике «Песни наших дней. 1970» (составитель Н. Чайкин) обе помещены рядом. Они, как сестры, похожи одна на другую: «Любите Россию» С. Туликова — О. Милявского и «Я люблю тебя, Россия» Д. Тухманова — М. Ножкина, — даже и названия почти совпадают, и исполнены они были в концерте одной певицей — Г. Ненашевой — и тоже одинаково. Л. Генина справедлива, когда высказывает огорчение по поводу певческой манеры этой очень даровитой артистки, которой мешает юношеская нерасчетливость: всю силу страстей, наполняющих ее пение, она стремится передать не то что в каждой фразе — в каждом отдельном звуке. От этого нет в ее вокализировании сколько-нибудь протяженных линий, они дробятся, и, слушая ее напряженное исполнение, ощущаешь явную эмоциональную перегрузку.

Песня о Родине — это по-особому ответственно. Необходимое условие для тех, кто отваживается на ее создание (как-то даже и говорить об этом неловко — ведь само собой разумеется): и стихи и музыка должны удовлетворять самым высоким художественным критериям. Но вот написанные О. Милявским строки:

«Кто Русью рожденный, в Россию влюбленный,
Тот отдал ей сердце и душу свою» —

попросту... неграмотны. Литературный уровень стихотворения М. Ножкина чуть выше, но и оно уязвимо по части и смысла и вкуса:

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание